Интернет полон постов палестинцев, описывающих происходящее, которые читаются буквально как прощальные слова. Вчера я немного переписывался с приятелем по переписке; он в десятый раз переселяет свою семью со всеми пожитками в поисках безопасного места, чтобы поставить тент. Я общаюсь с ним время от времени – он был медбратом до всех событий. На этот раз он долго не отвечал.
Интересно, как школьное детство (что, в целом, справедливо и для массового кино о войне с фашизмом того периода) создавало и мифологизировало образ побежденного фашизма – как нечто в пробирке, что можно изучать только издалека, задавая удивительные в своей наивности и любопытстве вопросы о том, как это вообще возможно и как вели себя люди, априори обезвреживая любой политический потенциал таких вопросов. Это скорее верно именно для моего поколения, которое слегка зазевалось на уроках истории, а уже нужно было бежать дальше. Любопытство значительно поубавилось, а молчать стало проще – оставаясь безразличным, ведь как только дистанция ушла, все стало слишком близко к коже. Под этим всем я подразумеваю структурную вещь. Война в Газе беспрецедентна: «исключение» устанавливает новое правило. Влияние на обывателей если и остается незаметным, то лишь временно. Новый порядок вещей, немыслимый еще пять лет назад, простирается от фактически парализованного в своей деятельности Международного суда ООН до повсеместного успеха фашизма, включая страну-гегемона. Крайне показательно, если раньше обе партии, подавляя недовольство широких масс, пытались умаслить, предложить какие-то незначительные уступки, то теперь даже этого не происходит.
Хотел поделиться вот этим эссе, оно написана палестинцем, живущим на западном побережье, который поддерживает связь с родными в Газе:
«Давайте же исчезнем сразу — чтобы арабы, которые не выносят нас, которые признаются в ненависти к нам, могли наконец избавиться от головной боли, от упрямого остатка, которым мы стали. Чтобы они могли веселиться с израильтянами, танцевать в небесах нормализации, освободившись от нашего настойчивого требования. Давайте исчезнем сразу, чтобы Миру [...] не пришлось сталкиваться со своей правдой, не пришлось втягиваться в неловкость выслушивания невыносимых слогов, которые мы несем. Чтобы Германия могла быть спокойна: ее финансирование очередного геноцида — это не жестокость, а любезность, услуга, оказанная народу, который сам шептал: _сделайте это быстро, покончите с нами без рассрочки_ [...] И все же витает, настойчивая, фантазия об исчезновении вместе, а не поодиночке, не один за другим.»
