Клюге: Если бы к нам прибыли гости из системы звезды Сириус — так, как это описывал Вальтер, — как бы вы объяснили кино этим инопланетянам, которые ничего о нас не знают? Что бы вы в целом сказали такому гостю? Стали бы описывать кинематограф, фильм или содержание фильма?
Годар: Фильм — это не книга. Я попытался бы объяснить ему, что существует уникальный инструмент — камера. Она метафора чего-то куда более древнего: инструмента, нужного для того, чтобы видеть человека. Подобно тому как телескоп приближает далекое, микроскоп открывает близкое, а очки помогают видеть яснее. Только этот инструмент появился в начале двадцатого века — и у него были, если угодно, свои верные рыцари, эти художники. Но мне кажется, что в том, как он был изобретен и как существовал, кино так и не пошло дальше. У кино украли юность. Оно осталось ребенком, которому не дали повзрослеть, — словно родители, не желающие, чтобы их дитя выросло. И этими родителями стали телевидение и нынешние средства коммуникации — те, кто этого ребенка не хотел. И при этом то, как мы сами открывали для себя кино, фильмотеку… Мы почти не делали различия между старым и новым. Мы смотрели фильм Мурнау или Гриффита, а потом выходили на улицы сегодняшнего дня — и не чувствовали никакой разницы, хотя это был немой фильм. Сегодня молодой человек эту разницу увидел бы — даже молодой режиссер. А мы — нет. Мы смотрели «Тартюфа» по Мольеру, немого; как французы, мы знали текст Мольера, и при этом смотрели немецкий немой фильм — и никакой разницы не было. Для нас не было разницы между звуковым и немым фильмом: техническая разница — да, но никакой настоящей разницы.
Мысль, что кино мертво, всегда казалась мне претенциозной и ленивой. Но в интервью, хотя это не проговорено прямо, присутствует атмосфера кино как чего-то уже ушедшего. Я задумался, что, возможно, это ощущение само стало частью современного кино.
Есть мнение, что многие авторские фильмы на фестивалях сделаны именно для фестивалей, т. е. созданы среди прочего так, чтобы понравиться отборочной комиссии. Тезис сам по себе проблемный, но, разумеется, у фестивалей есть выраженные кураторские почерки, отличающиеся друг от друга. И, возможно, «фестивальные фильмы», если такие и есть, происходят не из-за конъюнктуры и карьерного давления, а потому, что в какой-то момент авторы столкнулись с ощущением пустоты самого медиума — причем через взгляд зрителей, которые давно не видят кино частью реальности.
Мне это кажется правдоподобным, потому что очень многие кино не любят. Они любят конкретный опыт, но ценят в фильмах что-то другое — не фильмическое. Кажется, они хотели бы переживать то, что переживают, без самого кино. Это странная, испорченная мысль. Очевидно, что какие-то вещи просто требуют других медиумов, чтобы быть выраженными, — и это нормально. На фестивалях по-прежнему встречаются интересные фильмы, но не похоже, что это заслуга самих фестивалей. Проблема не в том, что фестивалей мало. Напротив, перефразируя Кафку, фестивалей бесконечно много — просто не для нас.