Nadia Bou Ali написала точное эссе о беспомощности в контексте нашей общей реальности и антиколониальной борьбы – волнующей теме, взгляд на которую (беспомощность) я все никак не сформулирую, но с другого угла, "hopeless hope".

Самые пронзительные замечания Фрейда о hilflosigkeit (беспомощности) появляются после Первой мировой войны и отчетливо проявляются в его анализе групповых образований. Он утверждал, что мы отождествляем себя с группой именно потому, что мы так беспомощны в своем эго. Эго стремится быть всемогущим, быть великим снова и снова – и все же оно терпит неудачу, ему нужно что-то вне его, ощущение внешнего, которое одновременно давало бы ему границы и угрожало его пределам. Эго – мастер переговоров, оно всегда стремится к лучшей сделке, страхует себя от потерь, рассуждает о своем вечном будущем, ибо иначе быть не может. Эго не может признать свою беспомощность, оно открещивается от нее, плетет сказки и истории, воображает иное, всегда воображает иное. Эта зависимость от помощи других, от милости в социальных отношениях – фантазия эго. Психоанализ обещает, что субъект сможет выжить, сталкиваясь лицом к лицу с собственной беспомощностью. Это не групповое дело, хотя часто группы канализируют это изначальное, первородное чувство.

Это, пожалуй, самое радикальное предложение спекулятивной теории беспомощности и амбивалентности: есть героизм в том, чтобы наблюдать за распадом фантазии о всемогуществе, порожденной дезавуированием нашего бессилия.

Антиколониальная борьба предлагает нам фундаментальную сцену для такого прохождения через фантазию. Не только признается бессилие колонизированных (великий урок фаноновского описания удвоенного отчуждения), но оно также никогда не реализуется. Борьба против колониализма, против насилия оккупации и стирания — это борьба против ирреализации бессилия. Беспомощность не может быть беспомощной, страдание — это не пафос: оно прерывается, не реализуется. Страдание не производит образа признания, символической гарантии, которая удерживала бы его воедино. В некотором смысле драма беспомощности кооптируется колонизацией, удерживается от развития в диалектику признания и последующего непризнания. Почему? Потому что беспомощность не переводится, она удерживается от зависимости образом своего пафоса: страдание не становится ничем, кроме подсчитанных тел, в бесконечном счете. Для колонизатора нет счета телам, потому что они ничего не означают. Это ставка, которую трудно проглотить любому либералу, все еще лелеющему фантазии о прогрессе, все еще делающему ставку на демократическое представительство, на публичную сферу, на теории оправдания, на множественные формы знания, на релятивистские эпистемологии: это действительно, действительно конец времен, или время конца. Игра окончена: ставки на столе, единственное, что будет жить дальше — это мертвые. Позвольте мне сказать вам почему: мертвые будут жить дальше именно потому, что мы никогда не можем вообразить их смерть: мы можем создавать аппараты, алгоритмы, вычисления для того, почему их смерти имеют смысл, но мы не можем войти в их счет, их «множество» подсчета, как это так, что они могут быть настолько беспомощны перед смертью. Не бытие-к-смерти, которое сигнализирует о фантазии аутентичности, но то, которое признает, что беспомощность не может быть преодолена, инсценирует ее, героически принимает ее: старики умирают с молодыми, молодые смотрят, как умирают старики, старики знают, что молодые умрут. Никто не спешит к границам пустыни в поисках убежища, нет мессии, никого, кто пришел бы вести их куда-либо, есть только коллапс цивилизации.