Иногда ловлю себя, что теряю ощущение своей позиции, как будто контур размывается и распадается. Иногда кажется, что я сопротивляюсь спокойной, комфортной жизни при данных исторических обстоятельствах. И все же не ей самой, стоит вспомнить другую катастрофу, не такую далекую, но ставшую метафорой, а может уже и мифом.

Речь пойдет о процессе над Адольфом Эйхманом — судебном разбирательстве, связанном с преступлениями нацизма во время Второй мировой войны. Эйхман был высокопоставленным офицером СС, играл ключевую роль в организации "конечного решения еврейского вопроса", или Холокоста. После войны Эйхман сбежал из Германии, однако в 1960 году агенты Моссада выследили его в Аргентине, похитили и доставили в Израиль для суда.

Хотя Ханна Арендт была согласна со смертельным приговором Эйхману, она критиковала основания, как и сам процесс суда, считая его спектаклем. Суд должен был сосредоточиться на действиях Эйхмана, включая приказы и меры политики геноцида. Арендт была не согласна, что история антисемитизма или даже особенности антисемитизма в Германии могут или должны быть основаниями для приговора. Также, она выступала против попыток изобразить Эйхмана в роли символического "козла отпущения" или использовать процесс для укрепления юридического авторитета Израиля. Ей казалось, что суд не смог понять суть дела и поступков Эйхмана, подсудимый либо отвечал за каждого нациста, либо подавался как патология. Обвинителя не волновало, что эти две интерпретации противоречат друг другу. Арендт замечала, что прецедент процесса сделал необходимой критику идеи коллективной вины, а также и более широкую рефлексию моральной ответственности при диктатуре.

Она осуждала Эйхмана за его провал в критическом осмыслении позитивного права; провал в том, чтобы соблюдать дистанцию с законами и приказами, распространявшимися на Эйхмана. Она обвиняла его в покорности и отсутствии критической дистанции, в его провале мыслить.

И отчасти это дает нечто иное, контекст в том числе для "спокойной, комфортной жизни", содержит потенциал для этического измерения , задавая неудобные вопросы. Но может и показаться неожиданным. Можно ли формулировать вину из-за отсутствия критического мышления? Для Арендт, похоже, что это было единственным возможным плацдармом, базисом, от которого можно оттолкнуться для построения нормативной позиции, антидота фашизму.

В этом есть нечто разочаровывающее. Отсутствие критического мышления является необходимым условием для распространения фашизма, но является ли оно достаточным или, что важнее, приводит ли оно к виновности? Виновность здесь претендует, в т. ч., на роль "красной линии", которую необходимо провести перед запретным. Насколько именно вина, а также вина из-за отсутствия критического мышления, хорошо справляется с этой ролью?
Является ли критическое мышление единственным и эффективным инструментом для дистанции с фашистскими законом?

Арендт обвиняла Эйхмана в неспособности понять, что мышление подразумевает субъект в своей социальности и плюральности, которая не может быть разделена или разрушена через политики геноцида. По ее мнению, никакое мыслящее существо не может "помыслить" геноцид. Да, существа могут иметь такие мысли, формулировать или выполнять такие предписания, как, очевидно и делал Эйхман, но это не может считаться "мышлением", по крайней мере не для Арендт.