Но на этом история не заканчивается. В суде Эйхман заявил, что действовал из повиновения и субординации, и эту идею подсудимый взял у Канта. У Арендт вероятно отвисла челюсть. Эйхман утверждал, что всю свою жизнь провел по предписаниям Канта, включая ту часть, когда он подчинялся нацистским властям, оправдывая это интерпретацией кантианского долга. В своей книге Арендт ответила на это утверждение: “заявление было возмутительным и, по сути, маловразумительным, поскольку моральная философия Канта тесно связана с человеческой способностью к суждению, которая исключает слепое повиновение.”
Эйхман ссылался на категорический императив: “Под этими словами о Канте я имел в виду, что моральные нормы моей воли всегда должны совпадать с моральными нормами общих законов”, на что Арендт отмечала несостоятельность контекста – “что не относится, например, к ворам и убийцам, потому что вор или убийца по определению не может желать жить в такой юридической системе, которая давала бы другим право обкрадывать или убивать его самого”.

“И далее [Эйхман] пустился в объяснения, что с того момента, как его обязали выполнять «окончательное решение», он перестал жить в соответствии с кантианскими принципами, что он сознавал это, но утешал себя мыслью о том, что он больше не был «хозяином своих собственных поступков», что не в его воле было «что-либо изменить”

С приходом нацистской власти Эйхман изменил внутреннюю установку и формулировку: “Поступай так, чтобы нормы твоих поступков были такими же, как у тех, кто пишет законы, или у самих законов твоей страны». В книге Арендт цитирует формулировку «категорического императива Третьего рейха», сделанную Гансом Франком, подсудимый вполне мог ее знать: «Поступай так, чтобы фюрер, узнав о твоих поступках, мог тебя за них похвалить». Там же она формулирует возражение: “Канту и в голову такое прийти не могло: напротив, для него каждый человек, начиная действовать, становился законодателем – используя свой «практический разум», человек находил моральные нормы, которые могли и должны быть нормами закона.” Этот эпизод оказал на нее сильнейшее воздействие, через семь лет она начала цикл лекций о Канте, но и в целом, период 1963-1975, связанный с работами об ответственности и суждении, во многом продолжает внутренний спор с Эйхманом.