Любые теории образуют пределы того, что можно выразить. Они ограничивают нас в том, что можно сказать, но и о чем позволено говорить. Бывает, что какие-то вещи просто не получается выразить теми средствами, которые есть. И это не праздный вопрос: когда мы чувствуем намерение, мы пытаемся найти правильное и адекватное действие, для этой саморефлексии нам нужен язык и выразительность, для узнавания и признания другими. Поэтому признание/узнавание имеет большое значение для Гегеля, Батлер и других, но также и для государств – именно признание идентичностей оказывается под угрозой раньше всего остального. Запреты, направленные на уничтожение практик узнавания друг друга и пространств для этого. Если пространств для выражения себя нет, то горькая правда в том, что не так много можно сделать. Прежде всего требуется именно создание таких пространств.

Каждая схема мышления имеет свои ограничения и ограничивает то, о чем мы можем говорить. И поэтому мы постоянно оказываемся в ситуации, когда происходит нечто невыразимое, о чем мы чувствуем побуждение говорить, но разговор не оправдывает ожиданий, упускает важное. И в текущем моменте уже совершенно понятно, что невыразимое происходит в огромных масштабах, но и такое, что оно даже не признается, то есть является полностью вытесненным и невидимым. Многие вещи не признаются как новости, хотя мы, кажется, уже не читаем новости в эти дни. Но в новостях больше, чем еще совсем недавно не пишут о непризнанных вещах. Знаете ли вы, что происходит сейчас в Конго? Или в Ливане? Или в Венесуэле? или в Мексике? Также ясно: либеральные теории, такие как аргументы Пинкера о том, что мы живем в "улучшенном" мире, мире без войн и т.д., глубоко иллюзорны и служат самопомощью только для тех, кто хотел бы оставаться в этой иллюзии, если такая привилегия есть. В конце концов, это вопрос неравенства. Но это не значит, что сложности не разрешимы или что мы должны отказывать попыткам что-то изменить. Странная вещь, которая сквозит через последние споры всех со всеми – это требование "чистоты". Чистоты позиции, чистоты предложенного решения, чистоты народа. Не находя эту чистоту, наступает растерянность, не позволяющая сделать ничего. Чистым остается только насилие государств.

Каждая идея, даже такая, как «быть на стороне всех угнетенных», не является легкой, не существует вне противоречий и сложностей.

Прочитал историю о том, как Вальтер Беньямин изучал иврит и думал о том, чтобы уехать в Палестину. В конце концов, они с Шолемом были большими друзьями. Шолем старался рассорить Беньямина не только с Брехтом, но и с идеями марксизма, коммунизма, антисионизма, в чем не преуспел. Беньямин передумал ехать, вероятно, после спора с Асей Лацис, в которую был влюблен.
Из воспоминаний Лацис:
«Однажды у него был учебник иврита, и он сказал, что изучает иврит. Возможно, он уедет в Палестину. Его друг Шолем обещал ему там безопасное существование. Я лишилась речи, а потом у нас разгорелся жестокий спор: путь нормального прогрессивного человека ведет в Москву, а не в Палестину. Могу с уверенностью сказать, что именно благодаря мне Вальтер Беньямин не уехал в Палестину».