Внешняя станция

Продолжу мысль о языке как средстве не только коммуникации, но и одном из элементов связи с реальностью, с объективной действительностью.

Смоделируем ситуацию. Есть два субъекта = модели = личности. Наш разум и сознание не имеют прямой связи с внешним миром. Связь идёт через органы чувств — глаза, уши, кожа. Это даёт не только связь, но и накладывает ограничения: мы воспринимаем действительность через в определённой степени закопчённые призмы, различные нейробиологические и психофизиологические фильтры. Но что есть, то есть. Это данность.

Возвращаемся к нашим субъектам. Когда они видят друг друга вживую, коммуникация осуществляется путём языка, который, кроме прямой информации «о том, сколько вешать в граммах», имеет невербальную составляющую. То есть передаётся дополнительная, а может, и наиболее важная информация через образы, интонации, жесты, мимику, пантомимику. Это двусторонний процесс: один упаковывает информацию в различные методы передачи, другой считывает их и распаковывает, складывая в единый информационный массив, требующий работы связного мышления.

Теперь введём в эту ситуацию общение онлайн, удалённо, через письма, книги — без прямого контакта. Часть передаваемой информации теряется. Возможно, именно этот фактор в прошлом сыграл большую роль в развитии языка и абстрактных символов как способа её вербально-письменной передачи. Как-то нужно было компенсировать исчезновение других средств, и компенсация шла через усложнение речевых оборотов, увеличение количества слов, звуков.

Эволюция языка продолжается. Но в этом процессе сейчас происходят иные явления, вызванные новой политической и технологической реальностью, не предусмотренной нашей биологией. Будучи разнесены онлайн-пространством, обрывающим невербальную связь, мы теряем часть информации и не можем мгновенно изобрести более совершенные способы вербального языка, чтобы это компенсировать. Всё, что придумали, — это эмодзи и гифки, которые лишь отчасти восполняют недостаток. При этом коммуникация — это один из факторов, дающих возможность обучаться и получать опыт. Так что мы имеем некий недостаток, за которым может скрываться нечто большее.

Держим это в уме. Теперь вводим следующий занавес между нашей коммуникацией — сам информационный контент, который отвлекает нас не только от реальности, но и от общения, содержит дипфейки и манипулятивную составляющую. Наше внимание, наш коммуникационный ресурс, память раздергиваются, рассеиваются, истощаются на это всё.

Третий уровень — это новояз, некрояз, эзопов язык, прямая ложь. Получается, что первый субъект = модель = сознание выдаёт неполную и несоответствующую своим чувствам, намерениям, желаниям и объективным данным информацию. Второй субъект делает то же самое, одновременно получая необъективную информацию. Проще говоря, два человека обмениваются между собой сигналами, которые ничего не несут и не соответствуют действительности. Между субъектами отсутствует коммуникация как таковая, связь обрывается. Они уже не способны к объединению ни в родстве, ни в дружбе, ни в совместной работе. Конечно, я намеренно сжал этот процесс, который проистекает во времени и поэтому может быть упущен.

Далее параллельно идёт подмена сознания-реальности: люди живут в разных мирах. Они могут обмениваться информацией, которая для каждого значит что-то своё или не значит ничего. Человек по сути теряет связь с реальностью и действительностью. Может, я преувеличиваю? Вот же я чувствую стол, вижу зиму за окном. Но теми же способностями обладают животные — многие имеют преимущество перед нами в виде более острого зрения, слуха, обоняния. Я говорю именно о реальности, которая создаётся человеческим обществом, — о ноосфере Вернадского, комфортной среде, где обитает наше сознание. Теряется связь одного со всеми и всех с одним. Теряется связь между историями, смыслами, культурными продуктами, которые отражают и собирают совокупный опыт об объективной реальности — ту самую виртуальную карту, благодаря которой наш мозг принимает решения и находит правильные направления движения.

Еще один очень и очень важный момент, который я упустил – язык. Очень интересно о языке говорил Корней Иванович Чуковский в своей книге «Живой как жизнь». Просто «покатайте» в голове эти слова — «Живой как жизнь». Я бы ее даже порекомендовал прочитать особенно тем людям, которые собрались нашему «коллективному Герасиму» внедрять идеи деятельного патриотизма.

Изменения в языке идут рука об руку с общей тенденцией фрагментации общества и его сознания — процессом, который начался не сегодня и не вчера. Речь идет о том, как смыслы и чувства в словах, фразах и речах стали либо искусственно подменять, либо вовсе отрезать, создавая не только некий новояз или некрояз, а симулякры смыслов и чувств.

Помните пост выше, где я говорил, что в голосе, озвучивающем персонажей фильма, скрывается больше, чем просто актер? Голос актера первыми же словами способен оживить целое «древо воспоминаний», которые сплетаются в особое эстетическое восприятие. Комплекс ассоциаций — от предметов до эмоций — рождает уникальное состояние, которое трудно описать словами. Но голос идет рука об руку с языком: взаимно дополняя и обогащая друг друга, они, по сути, несут одну и ту же функцию, но в отдельность друг без друга они — как информация без чувственного опыта.

Но давайте перейдем непосредственно к тому, что говорил Корней Иванович. Вы удивитесь, как это актуально и сегодня:

"Шаблонами люди чаще всего говорят по инерции, совершенно не переживая тех чувств, о которых они говорят. Поэтому в старое время было так много шаблонов именно в бюрократической речи, созданной специально затем, чтобы прикрывать наплевательство к судьбам людей и вещей.

Подлинная жизнь со всеми ее красками, тревогами, запахами, бурлившая вдали от канцелярий, в ней не отражалась никак. Уводя нашу мысль от реальностей жизни, затуманивая ее мутными фразами, этот жаргон был по самому своему существу — аморален.

Жульнический, бесчестный жаргон. Потому что вся его лексика, весь его синтаксический строй представляли собою, так сказать, дымовую завесу, отлично приспособленную для сокрытия истины. Как и все, что связано с бюрократическим образом жизни, он был призван служить беззаконию. Вспомним хотя бы казенную бумагу, название которой воспроизводится Герценом: “Дело о потере неизвестно куда дома волостного правления и об изгрызении плана оного мышами”.

Конечно, и сама по себе отвратительна формула этого чиновничьего жаргона: эта “потеря неизвестно куда”, это “изгрызение плана”, но в тысячу раз отвратительнее то, что крылось за этим жаргоном. Ведь дело шло о чудовищной краже: в городе среди бела дня на глазах у всех жителей был похищен огромный дом, и, чтобы упрятать следы преступления, чиновники уничтожили те чертежи, на которых был изображен этот дом, и свалили свою вину на ни в чем не повинных мышей.

Такие воровские дела сплошь и рядом скрывались в ту пору за дымовой завесой “канцелярского стиля”…

…Какой удобной ширмой для злостных очковтирателей служила штампованная казенная речь с ее застывшими словесными формулами, очень наглядно показано в великолепном гротеске Ильфа и Петрова:
“Задание, например, следующее: — Подметайте улицы
Вместо того чтобы сейчас же выполнить этот приказ, крепкий парень поднимает вокруг него бешеную суету. Он выбрасывает лозунг:

— Пора начать борьбу за подметание улиц.

Борьба ведется, но улицы не подметаются. Следующий лозунг уводит дело еще дальше: —

Включимся в кампанию по организации борьбы за подметание улиц.

Время идет, крепкий парень не дремлет, и на “неподметенных улицах вывешиваются новые заповеди: — Все на выполнение плана по организации кампании борьбы за подметание.

И, наконец, на последнем этапе первоначальная задача совершенно уже исчезает, и остается одно только запальчивое, визгливое лопотанье.

— Позор срывщикам кампании за борьбу по выполнению плана организации кампании борьбы” [И. Ильф, Е. Петров. Дневная гостиница. Из книги “Фельетоны и рассказы”. М., 1957.]."

«Живой как жизнь» Корней Иванович Чуковский

«Хотя слияние уже началось, оно станет еще более странным...Мы станем первым видом, который будет проектировать своих потомков. Я полагаю, что мы можем либо стать биологической загрузочной платой для цифрового интеллекта, а затем исчезнуть в эволюционной ветви, либо мы сможем понять, как выглядит успешное слияние».

Сэм Альтман

«Этот процесс управляется законами биологическими, биосоциальными и специфически социальными. Он хорошо изучен и представляет здесь для нас интерес лишь постольку, поскольку приводит к вопросу: а что дальше? Оставив в стороне романтические трели теории вертикального прогресса, мы обнаруживаем для разума лишь две реальные, принципиально различающиеся возможности. Либо остановка, самоуспокоение, замыкание на себя, потеря интереса к физическому миру. Либо вступление на путь эволюции второго порядка, на путь эволюции планируемой и управляемой, на путь к Монокосму.

Синтез Разумов неизбежен. Он дарует неисчислимое количество новых граней восприятия мира, а это ведет к неимоверному увеличению количества и, главное, качества доступной к поглощению информации, что, в свою очередь, приводит к уменьшений страданий до минимума и к увеличению радости до максимума. Понятие "дом" расширяется до масштабов Вселенной. (Наверное, именно поэтому возникло в обиходе это безответственное и поверхностное понятие - Странники.) возникает новый метаболизм, и как следствие его - жизнь и здоровье становятся практически вечными. Возраст индивида становится сравним с возрастом космических объектов - при полном отсутствии психической усталости. Индивид Монокосма не нуждается в творцах. Он сам себе и творец, и потребитель культуры. По капле воды он способен не только воссоздать образ океана, но и весь мир населяющих его существ, в том числе и разумных. И все это при беспрерывном, неутолимом сенсорном голоде.

Меморандум Бромберга - «Волны гасят ветер» Аркадий и Борис Стругацкие

Вот вам и "наивные" советские фантасты.

Начало тут

Если попытаться образно передать, как я вижу происходящее, то человечество сейчас похоже на вселенную, которая всё ещё расширяется, но постепенно снижает скорость этого расширения. По мере расширения увеличиваются расстояния между объектами — так проявляется фрагментация. Раньше я уже писал о теории Сергея Капицы о сжатии истории и выходе человечества на демографическое плато к 2025 году (разумеется, как об ориентировочной дате и растянутом во времени процессе). В моём воображении сходятся два движения: расширяющаяся вселенная человеческой популяции и сжатие исторического времени. Население продолжает расти, но сопровождается всё большей фрагментацией и сжатием временных интервалов, в которые укладываются ключевые события.

С первого взгляда это движения в разные стороны, однако прогноз Капицы о демографическом плато хорошо стыкуется с образами космологии. Если продолжить аналогию с гипотезой большого сжатия вселенной, то после некоторого периода плато логично ожидать обратного эффекта — демографического сжатия. За ним в принципе возможны два исхода: человечество схлопывается как система или останавливается на некоторой численности и конфигурации, которые позволят восстановить способность воспринимать и создавать метанарративы.

Во всём этом я сознательно почти не затрагивал тему технологической сингулярности (https://t.me/external_station/910; https://t.me/external_station/913) . Этот фактор не вытекает из естественных биологических процессов, но радикально на них влияет. Технологии и ИИ развиваются по экспоненте, тогда как человеческий мозг остаётся органом с жёстко ограниченными когнитивными ресурсами и очень скромной пропускной способностью по отношению к информации. Он просто не успевает за теми темпами, которые задаёт техносфера. В этом и проявляется его «непредусмотренность» для такой среды в том числе и по этой причине https://t.me/external_station/909. Проблема в том, что именно этот не предусмотренный природой ускоритель может стать решающим фактором возможного схлопывания.

Так получается странная картина: человечество движется к демографическому плато, за которым можно ожидать фазу спада, и одновременно запускает взрывной рост технологий и искусственного интеллекта. На этом фоне кажется, что человеческий вид может оказаться чем-то вроде одноразовой катапульты, разгоняющей развитие иной формы «жизни-разума».

В последнее время я всё чаще возвращаюсь в размышлениях к теме чатов и комментариев под постами о политике и общественных проблемах. Каналы такой тематики я уже сильно урезал, однако и прежних наблюдений хватает, чтобы оформить некоторые выводы. Один из них я когда-то уже формулировал как заметки «О природе чатосрачей», о том, как они для меня превращаются в сплошной эфирный шум и временами напоминают Ад Данте:

Обрывки всех наречий, ропот дикий,
Слова, в которых боль, и гнев, и страх,
Плесканье рук, и жалобы, и всклики
Сливались в гул, без времени, в веках,
Кружащийся во мгле неозаренной,
Как бурным вихрем возмущенный прах.

Тогда меня занимала в основном внешняя психологическая сторона этого явления. После размышлений о фрагментации сознания и упадке эпохи метанарративов я понял, что всё время кружил вокруг другой догадки, касался её мимоходом.

Если присмотреться к поведению значительной части комментаторов, бросаются в глаза несколько черт. Пользователи в целом не любят длинные сообщения, а если и дочитывают, то выхватывают один фрагмент, пропуская остальное через узкое «бутылочное горлышко» своего восприятия. Дальше включается постоянное проговаривание привычной ментальной жвачки — спровоцированной внутренними проблемами, тревогами, объективными внешними угрозами. Стоит в тексте вспыхнуть нескольким триггерным словам, как они запускают уже заготовленный поток эмоций и штампов. Текст перестаёт восприниматься как целое, не извлекается общая идея, не происходит интерпретации и рефлексии. Это до сих пор вызывает у меня и удивление, и тревогу.

Здесь большую роль играет клиповое мышление: утрата способности к нарративному обобщению, к сборке разрозненных элементов в целостную картину. Я уже писал, что особенность кризисных процессов в том, что они разворачиваются медленно, в течение нескольких поколений. Даже когда проблема явно обострена, большинство людей не держит её в поле зрения как целое явление, производное более крупного процесса надгосударственного масштаба. Сознание выхватывает только то, что кажется непосредственной угрозой лично для говорящего.

Эту ситуацию удобно иллюстрирует притча о слоне и слепых мудрецах, где каждый описывает только ту часть, к которой прикоснулся, принимая её за самодостаточный объект. В нашей реальности вместо нескольких мудрецов — сотни и тысячи людей, утративших навык целостного мышления. Каждый кое-как конструирует представление о маленьком фрагменте «слона» и к тому же часто интерпретирует его неверно. Я и сам не в состоянии охватить этот образ целиком, могу лишь догадываться, что речь идёт о явлении гораздо большего масштаба. В этой метафоре слон одновременно и метанарратив, и крупный исторический процесс, и кризис как его проявление.

Современный человек пропускает через себя на порядки больше информации, чем прежние поколения. В этом легко увидеть прогресс, но неизбежно встаёт вопрос: что в итоге в нас оседает, что действительно усваивается, успевает ли мозг эволюционировать, подстраиваясь под этот рост? Клиповое мышление и фрагментация сознания наводят на мысль об обратном.

При этом я всё чаще замечаю рядом с этим ещё один ряд процессов: демографический спад, распад семей, рост числа разводов, нежелание вступать в брак и заводить детей, увеличение числа безработных и нереализовавшихся мужчин. Возникает ощущение, что упадок эпохи метанарративов, клиповое восприятие и фрагментация сознания идут в одной упряжке с фрагментацией социальных ячеек. Интуитивно напрашивается вопрос о связи между фрагментацией контента, мышления и восприятия — и демографическим кризисом. Есть ли тут единый контур, где распад больших историй сопровождается распадом семей и утратой интереса к продолжению рода? Я почти уверен, что зависимость существует, и дальнейший вопрос только в том, что является первичной производной этого кризиса.

Продолжение ниже

Поскольку я в большей степени аудиал и предпочитаю слушать книги (а если и читаю «вживую», то исключительно бумажные издания), я крайне щепетильно отношусь к выбору чтецов. В процессе я подметил несколько любопытных, а для кого-то, возможно, и очевидных моментов.

Во-первых, разные голоса способны совершенно по-разному изменить восприятие — от книги до фильма, — радикально влияя на атмосферу и эстетику. Голос, по сути, является призмой, через которую мы преломляем информацию.

Во-вторых, существует глубокая связь с личной памятью. Многие чтецы работают и как актеры дубляжа. С каждым таким знакомым голосом могут быть связаны детские воспоминания: любимые фильмы, мультфильмы или компьютерные игры. А те, в свою очередь, тянут за собой целую сеть иных ощущений и чувств.

В итоге голос актера первыми же словами способен оживить целое «древо воспоминаний», которые сплетаются в особое эстетическое восприятие. Такой голос может превратить даже сухое и скучное повествование в увлекательное чтиво. Самое интересное, что этот комплекс ассоциаций — от предметов до эмоций — рождает уникальное состояние, которое трудно описать словами (разве что совсем утрированно: «позитив», «осень» или «весна»).

Но еще удивительнее то, что эти эстетические чувства могут стать живительной влагой для творчества. Они действуют как своего рода несловесный промт для сознания. Казалось бы, с одной стороны, мы не создаем ничего абсолютно нового, а лишь занимаемся многовариативной комбинаторикой и «химеризацией». Но с другой стороны, именно этот комплекс личных воспоминаний создает ту оптику, которая позволяет породить нечто действительно иное. Для меня это поразительное свойство человеческого мозга.

В классическом эпосе герой — это двигатель и узел, в котором завязываются судьбы мира. Его личность важна ровно настолько, насколько она проявляет внешнюю силу: долг, рок или божественную волю. В современном нарративе «Колец власти» герой — это прежде всего личный бренд. Его мотивация обязана быть «реалистичной», то есть сводимой к психологии, травме и частным амбициям. Галадриэль борется не со Злом-Зверем (внешним и внутренним), а со своей неуравновешенностью, которая более не уравновешивает мир. Это превращает эпическое путешествие в сеанс личной терапии, растянутый на сезоны. Зритель наблюдает не битву света и тьмы, человека и зверя, а то, «проработает» ли персонаж свои комплексы. Мир становится фоном для селфи.

В эпическом повествовании царит судьба — неумолимая, часто трагическая логика бытия. В сериальном продукте есть сюжетная арка, которая должна завершиться в рамках сезона, удовлетворив ожидания аудитории. Судьба — это вертикаль, связывающая человека с богами или обществом, семьей. Сюжетная арка — горизонталь успеха: конфликт, развитие, «плюшки и смузи». Всё должно быть закрыто, объяснено и упаковано. Поэтому любая трансцендентная угроза (вроде Саурона) неизбежно низводится до уровня «плохого парня» с понятной мотивацией, которого можно победить в финальном противостоянии. Тайна и трепет испаряются, остается лишь инженерная задача по развязке сюжетного узла.

И здесь мы достигаем дна. Культура, разучившаяся рассказывать эпические истории, теряет важнейший инструмент мышления. Она уже не способна говорить о вещах, не вписывающихся в логику личного успеха и сиюминутной выгоды. Такой человек удобен. Он не задается вопросами о смысле истории, о долге перед предками и потомками — ведь история для него лишь набор конкурирующих приватных нарративов, а долг — давление «токсичных традиций».

Что в сухом остатке? Мы наблюдаем не просто неудачную экранизацию, а триумф постмодернистского сознания над метанарративом. Мир Толкина был последним великим метанарративом западной культуры — целостным, иерархичным, наполненным объективным добром и злом. Современный мир с его релятивизмом и культом идентичности физически не может его воспроизвести, не взорвав изнутри. Сериал — это попытка собрать из обломков старого эпоса новый конструктор, где все детали ровные и гладкие. Получилась не сага, а аттракцион личных историй в фэнтезийных декорациях.

Самое горькое здесь — не сам факт существования такого продукта, а то, что для нового поколения он может стать нормой. Реальностью, где нет места тихому героизму Сэма, трагическому долгу Арагорна или мудрому смирению Гэндальфа. Где всё должно быть громко, ясно и психологически обосновано. Эпическая тьма Мордора заменяется управляемой, почти бюрократической угрозой, с которой можно договориться или засудить её за дискриминацию.

Так мы теряем навык восприятия целостности. Любая попытка скрепить рассыпающийся мир со стороны будет выглядеть либо как ностальгический китч, либо как тоталитарный «административный клей». А пространство между ними — поле общей судьбы — остается пустым. Или заполняется белым шумом маркетинговых и казенных пропагандистских лозунгов.

Я вижу, как у нас пытаются создать объединяющее поле, извлекая идеи из нафталина. Но, во-первых, поздно спохватились. Во-вторых, такие вещи не создаются «с кондачка» за пятилетку. Общество складывается десятилетиями и столетиями, а потерять его, как мы знаем, можно за один день. Метанарратив — это живая ткань, прорастающая сквозь совместно прожитую жизнь. Она никогда не будет создана людьми казенными, которые просто выполняют работу или наказ начальства, сладко вспоминая при этом свой «родной дом» в Куршавеле.

Отрывок из документального фильма "Сказки о Маме"

Собственно, поэтому все эти современные «духоскрепные» перформансы в итоге не имеют собственной силы — кроме как от казённой подпитки. Отсюда их лёгкая, почти бутафорская сменяемость под любую политическую конъюнктуру.

Само понятие «духовных скреп» становится просто набором пустых слов, в которые каждый раз вкладывается новый, удобный смысл. Это симулякр связности, попытка взять внешнюю форму мифа (его способность объединять) и наполнить её любым текущим содержанием. Можно использовать механизмы мифологического мышления для управления толпой — да. Но толпа — это не общество. И уж тем более — не семья.

И настоящее общество-семья, осознающее себя в единой общей ментальной ткани, никогда не сможет быть построено людьми, ПРИСТАВЛЕННЫМИ к нему — как приставляют надзирателя, сторожа или «пастыря» к стаду. Такая ткань не ткётся по указу и не охраняется постовыми. Она возникает изнутри, из общего переживания мира, из подлинно разделяемых смыслов и нарративов — тех самых, что рождаются в эпическом пространстве, а не в кабинетах идеологов. Всё остальное — лишь временный каркас, который рухнет, как только иссякнут административные ресурсы, его удерживающие.

Да, вот ещё о чём я подумал, уже по горячему следу.

Что такое эпичность? «Эпичность — эстетическая категория, отражающая способ художественного мышления, который свойствен эпосу и обусловливает его событийно-повествовательную специфику». То есть, это не просто про размер, а про особый способ видеть и связывать события.

И к чему это нас отсылает? К моим же прошлым мыслям о том, что «мифологическое мышление — это когнитивный механизм... Его функция — сжимать бесконечную сложность мира в целостные, связные паттерны». Эпичность, выходит, — это и есть художественное воплощение такого связного мышления. Это не просто «большое», а «целостно-большое», где личное вплавлено в общее, а частный поступок отзывается в судьбе мира.

А теперь — к Фишеру. Он пишет, что неолиберализм систематически игнорирует структурные причины ментальных кризисов. Каждое расстройство рассматривается как личная трагедия, словно оно возникло в вакууме.

Но человек не живёт в вакууме. Он живёт в ткани общества, его сознание сплетено из нитей общих смыслов, вне которых он — уже не совсем человек.

И вот что в итоге получается. Когда рушится это самое нарративное обобщение, эта способность собирать разрозненное в целое, — теряется и понимание взаимосвязи всего со всем. Наступает фрагментация мышления. Исчезает чувство, что твоя история — часть нашей истории. Что моя боль может говорить не только обо мне, но и о чём-то большем. Теряется сама ткань общности, остаётся лишь россыпь отдельных сюжетов, личных драм, которые больше ни во что не складываются.

Как-то решили ради прикола с женой глянуть сериал «Властелин колец: Кольца власти». Я много был наслышан о негативных отзывах, о том, как он с треском провалился в глазах ценителей Толкина. Скажем так, мне тоже не понравилось — он меня ничем не зацепил. Но дело даже не в сюжетных несоответствиях — в конце концов, те же былины со временем видоизменялись, отходя от первоисточника. И не в актерском составе, не в мотивационных дырах в поведении персонажей, и прочее, и прочее.

Я до сих пор не могу точно сформулировать, что же. Но вот что приходит на ум.

Первое — отсутствие эпической повествовательной связности, того постепенно раскручивающегося исполинского маховика событий, который чувствуется в других экранизациях и в самих романах Толкина.

Второе — нет ощущения нависшей тени, большой угрозы, этой тяжести, тревожности, предвестника беды. Сюжетно она есть, но её не чувствуешь. Тут кусочек событий, там кусочек — здесь говорят об угрозе, там говорят, но она не ощущается. Даже когда Галадриэль (которую в моих глазах совершенно испохабили) надрывается, пытаясь уговорить нуменорцев выступить против общего зла, ты смотришь на неё просто как на истеричку, которая использует других для сведения личных счётов с… собственно, непонятно с кем. А введение не толкиновского Адара — полуорка-получеловека, вождя «несправедливо отвергнутых орков» — окончательно разбивает ощущение общей большой угрозы, которая и даёт вторую половину эпической ценности.

В этой погоне за инклюзивностью и индивидуализмом создатели сериала показали полное и тотальное невежество в понимании, что такое эпическое произведение, эпос и вообще, для чего всё это создавалось нашими предками. Толкиен это несомненно понимал.

На самом деле, вроде бы — ну сериал, ну очередное г… Но лично для меня это самый яркий индикатор происходящих в обществе изменений. Возьмите ту же Галадриэль — она напоминает мои прошлые размышления:

Фишер пишет, что неолиберализм систематически игнорирует структурные причины ментальных кризисов. Каждое расстройство рассматривается как личная трагедия, словно оно возникло в вакууме. Замалчивается, как сама организация нашего общества — с требованием к работе обоих родителей, разрушением семейных связей, культом гиперпродуктивности — создаёт питательную среду для эпидемии тревоги и депрессии.

Но вот что странно. Возьмите роман Толстого «Война и мир» — хоть он и скептически относился к своему главному произведению (Бог миловал его, просто не видеть этот сериал) — но ведь у него получилось развернуть и масштабное эпическое повествование, и показать индивидуальные истории, проблемы его героев. Хотя, наверное, странно было бы ждать от кудесников Amazon умения Льва Николаевича.

И на этом контрасте я если и не до конца понимаю, то теперь лучше интуитивно чувствую ценность эпических произведений для человеческой культуры.

«Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»

Этот вечный конфликт, эта борьба за обладание индивидом и обществом, находит своё самое точное отражение не только в мифологическом странствии героя, но в устройстве самого человека. Классические модели внутреннего мира, от платоновской колесницы до фрейдовского всадника, слишком оптимистичны на мой взгляд в своей вере в разум, представляя его если не хозяином, то отдельным стратегом. Но метафора всадника упускает очень важный нюанс — в отличие от нашего Я, всадник может спешиться. Наше сознание намертво приковано к биологии. Поэтому реальность куда драматичнее: человек — это не наездник, а сиамский близнец в паре с тем самым внутренним Зверем: две головы, одно тело, общая кровь.

Зверь — это быстрые, древние программы инстинктов, страха, доминирования, слепая, но целесообразная сила выживания. Человек — медленная, рассудочная надстройка, умеющая говорить и строить теории, та самая аномалия сознания. И здесь метафора сиамских близнецов находит любопытный резонанс с научной гипотезой, согласно которой современное мышление и язык могли возникнуть в результате внезапной (разумеется, внезапность — это утрирование) генетической мутации около 70 000 лет назад. В свете нашей аллегории это выглядит как биологический сбой: к исправно работающему животному мозгу «довесили» новый этаж, фундаментально не перестраивая остальное под новое. Мы получили в дар мир воображения, но остались до конца жизни прикованы к древнему сожителю.

И разум чаще всего в этом «союзе» играет отнюдь не роль судьи. Как показал Даниэль Канеман, наша логическая система в вопросах эмоций ведёт себя как ленивый адвокат. Она не ищет истину, а подбирает оправдания уже принятым импульсивным решениям, обеспечивая внутреннюю когерентность. На практике это выглядит так: Зверь рождает импульс «хочу», «боюсь» или «ненавижу». А Человек, наше «Я», тут же включается в работу, мастерски облачая этот порыв в тогу высокой морали, оборачивая его в мощные символы — кресты, флаги, идеи — и подводя под него философские основания. Так потребность в доминировании и агрессии была облагорожена. Зверь, вооружённый безмерной изобретательностью разума, получил возможность убивать не только ради пищи, но и ради абстракции.

Таким образом, вечная борьба, составляющая суть Мономифа, разворачивается не только вовне но и внутри. И если наше «Я» — это аномалия, стремящаяся к субъектности, то её бессилие перед Зверем, особенно усиленное давлением обстоятельств или среды, ведёт к закономерному финалу: «Я» становится его адвокатом. И тогда, в довершение всего, оно превращается в высокотехнологичную надстройку, делающую из древнего хищника — хищника абсолютного, суперхищника.

Существует известная концепция «Мономифа», сформулированная американским исследователем Джозефом Кэмпбеллом. Согласно ей, все мифологические герои проходят один и тот же универсальный путь, независимо от их эпохи и культуры. Однако недавно меня посетила мысль, что Мономиф можно свести к более фундаментальной идее — вечной борьбы человека со зверем и зверя с человеком за обладание как отдельным индивидом, так и обществом в целом. В конечном счёте, на самой вершине любого противостояния разворачивается именно эта извечная борьба.

Зверь здесь — это персонификация природного начала, слепая, но предельно рациональная сила. Её логика неумолима, как закон эволюции или тот самый «закон Вечеровского» из «Миллиарда лет до конца света» — безличный механизм саморегуляции, безжалостно устраняющий аномалии, угрожающие системе.

Человек и есть такая аномалия — сознание, выросшее на теле этого Зверя и всеми силами стремящееся обрести субъектность, выделиться из него.

Из этого следует вывод акт познания мира, является одновременно и актом самопознания. И вот возникает очень интересная аналогия с моими прошлыми размышлениями:

"как так вышло, что отдельные квантовые системы, собравшись в одну большую систему, вдруг осознали себя? Как стало возможным, что эта система не просто осознала себя, но и начала познавать другие квантовые системы — и саму себя?

Представьте: сначала эта система увидела себя в отражении воды, затем создала для этого зеркала, а потом заглянула в собственную природу через микроскоп. Разве это не величайшее чудо? Акт узнавания. Узнавания себя в отражении. Узнавания себя в самом себе.

Но есть чудо ещё более великое. Отложим в сторону представления о посмертной жизни — в сравнении с этим они теряют значимость. Подлинное чудо в том, что эта система, распавшись на отдельные квантовые системы, пройдя круговорот веществ в природе, однажды снова собирается в новой комбинации — и вновь совершает тот же акт узнавания, тот же акт познания.

При этом квантовый мир живёт по своим, совершенно иным законам, но, выйдя за их пределы в макромир, пытается изучить себя — и неизменно сталкивается с ограничениями категорий и понятий макромира. Он вынужден представлять атом как шар, электрон как маленький объект, потому что иначе не может осознать себя.

Каждый день — чудо. Даже сейчас, когда я пишу этот пост. Даже тогда, когда Семихатов, будучи сложной комбинацией квантовых систем, написал в своей книге об изучении квантовых систем.

Вселенная смотрит на саму себя...

Разница между «заученным словом» и «прожитым опытом» заключается в биологической архитектуре нашего мозга: в формировании гораздо более плотных и надежных нейронных связей. Всё начинается с того, что наш мозг строит первичную модель окружающего пространства — просто чтобы мы могли в нем физически перемещаться и выживать. Это работает как сложный внутренний вычислитель: когда охотник следит за полётом утки, его ум на лету рассчитывает траекторию, скорость и расстояние. Он знает, насколько именно нужно отклонить ствол ружья для выстрела на упреждение, потому что он оперирует не текущим застывшим моментом, а динамическим предсказанием. Мозг создает карту реальности, позволяющую нам действовать на опережение.

Но самое важное происходит дальше: внутри этой большой модели мира постепенно формируется модель «Я» — наша личность. Это буквально модель внутри модели. Если у общей карты реальности есть свои законы и формы, то личность — это результат осознания своих собственных границ.

Этот процесс очень похож на то, как у водителя со временем возникает «чувство габаритов» машины. Мы не рождаемся с ним, мы обретаем его через опыт, столкновения и понимание своих пределов — как физических, так и социальных. Мы формируемся через «оконтуривание»: понимание своего месторасположения относительно других объектов и субъектов. Пока мы не пропустим информацию через себя — будь то жар огня, острота ножа или горечь предательства, о которых говорилось выше, — наше «Я» остается размытым. Личность строится только тогда, когда эти уроки встраиваются в наши «габариты», превращаясь из внешнего шума в систему внутренних выводов о том, где заканчиваемся мы и начинается мир.

Чем качественнее, подробнее и честнее выстроена эта общая модель, тем больше появляется шансов посмотреть на себя со стороны. Наша способность объективно оценивать собственные поступки, а не только действовать под влиянием слепых эмоций, — это техническая возможность большой модели на время стать наблюдающим субъектом. В такие моменты большая модель начинает изучать малую модель личности внутри неё, рассматривая её как сложный механизм, чертеж или инструмент.

Иногда возникает отчетливое ощущение, что эта большая модель мира внутри нас гораздо мудрее и прозорливее нашего привычного «Я». Пока малая модель «бултыхается» внутри, реагируя на сиюминутные обиды или страхи, большая модель видит всю карту целиком. Она обладает той глубиной обзора, которая недоступна малому «Я», запертому в своих тесных границах и коротких реакциях.

Такое отстранение позволяет мозгу проводить глубокую самодиагностику, сопоставляя внешние данные с внутренним устройством личности. Мозг ищет нестыковки, баги и точки напряжения. Часто этот процесс завершается во сне в виде своеобразного обзора данных: система анализирует пройденный за день путь, помогая нам понять, чего на самом деле стоит ждать от реальности.

Да, кстати, этот рассказ (написан в 2020 году) можно считать примером мифологического восприятия окружающей действительности и мифологического языка, через который я когда-то пытался передать своё видение недавнего прошлого, естественно влияющего и на настоящее. В своё время я увлёкся изучением африканского и австралийского фольклора — меня привлекали их атмосферность и первобытность (хотя на деле этот мир может быть довольно отталкивающим). Разумеется, я решил попробовать написать рассказ по мотивам тех сказок, что запомнились мне больше всего — но так, чтобы его темы были понятны и актуальны сейчас. В последнее время почему-то часто вспоминаю этот текст. Наверное, стоит всё-таки опубликовать его, раз он так просится наружу.

https://author.today/work/537718

Аннотация

Рассказ представляет собой мрачную притчу, написанную по мотивам африканского и австралийского фольклора. В центре сюжета — эпоха правления жестокого вождя А-Санга-Моосы, чей разум захватила злая сущность Мокома. Под влиянием тьмы вождь превратил жизнь племен Конголы в бесконечную череду страданий, рабства и возведения «Угву» — бессмысленных нагромождений камней, знаменующих каждое его злодеяние.

С детства нам объясняют мир словами. Говорят, что огонь — горячий, нож — острый, смерть — страшна, объясняют, «что такое хорошо и что такое плохо». Мы можем годами повторять родительские заветы или школьные правила, не имея ни малейшего представления о том, что они значат лично для нас. Информация, полученная извне, несет в себе лишь половину своей потенциальной ценности.

Вторая половина рождается только тогда, когда мы:

проживаем её телесно и эмоционально (через чувственный и физический опыт);

пропускаем через рефлексию и глубокий самоанализ;

кристаллизуем её в собственных авторских формулировках.

Отсюда и банальное, но точное: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. А иногда — лучше один раз обжечься, чем сто раз прочитать предостережение.

Можно выучить десятки определений «любви», «свободы» или «страха», но пока мы не прошли через собственный опыт, мы лишь воспроизводим информацию, услышанную или прочитанную ранее. И тут возникает вопрос: чего в нас больше — своего, настоящего, или кем-то нарисованного?

Иногда мне встречаются люди, которые разговаривают исключительно готовыми шаблонами. Особенно ярко это проявляется в разговорах о политике. В такие моменты становится не по себе: я пытаюсь понять, человек ли сейчас со мной говорит или обученная телевизором нейросеть, имитирующая коммуникацию?

Для меня именно здесь кроется «абсолютное зло». Естественную модель личности, сформированную опытом — пусть маленькую и сырую, но свою — подменяют суррогатом, выгодным текущей политической повестке. Когда эта повестка или рекламный тренд меняются, старую модель сносят, или она тает, как асфальт весной на наших дорогах. На её месте тут же возводят новую. И так до самой смерти. Страшно представить: человек проживает жизнь, так и не побывав собой.

Кстати, найдите пять отличий — тут уже постарались Пэдди Чаефски и Сидни Люмет. Я и раньше часто отсылался к этому фильму, но здесь разобрал его глубже, как раз в тему поста выше.

Тени Руси затронул очень хорошую тему, которой я посвятил немало размышлений. Но есть один очень важный нюанс, промелькнувший в его тексте — «наивность» советских фантастов. Собственно, он коснулся и той наивности, которую приписывают ему самому. И тут важно подумать: а в чём, собственно, заключается их «наивность»?

Давайте посмотрим на пример. Сегодня идеи, подобные концепциям теоретика «неореакции» Кертиса Ярвина, который в «шутку» предлагает «гуманную альтернативу геноциду» для «неудачников», явно находят отклик у сильных мира сего. Это логика, при которой одни люди рассматриваются как двигатели прогресса, а другие — как балласт.

И вот здесь мы обнаруживаем, что те же «наивные» Стругацкие в «Улитке на склоне» достаточно точно описали рождение этой самой мысли в голове Кертиса Ярвина или Ларри Финка. И вершиной всей этой истории здесь является финальный монолог героя:

«Они не знают, что все для них уже предопределено, что будущее человечество на этой планете – это партеногенез и рай в теплых озерах и, что самое страшное, историческая правда на этой планете не на их стороне, что они являются реликтами, осужденными на гибель объективными законами, и что помогать им – означает на этой планете – идти против прогресса, задерживать прогресс на каком-то крошечном участке его фронта…»

Или, может быть, был наивен Иван Ефремов, который устами Чойо Чагаса в Часе Быка выразил то, как манипулируют массами:

«Это люди, с которыми можно сделать всё, что угодно! Ограбить, отнять жён и возлюбленных, выгнать из удобных домов. Надо только применить старый, как наш и земной мир, приём — восхвалять их. Кричите им, что они велики, прекрасны, храбры и умны, и они позволят вам всё. Но попробуйте назвать их тем, что они есть на самом деле — невеждами, глупцами, тупыми и беспомощными ублюдками, — и рев негодования заглушит любое разумное обращение к ним, хотя они живут всю жизнь в унижении куда худшем».

Так в чем же тут наивность? В том, что, пройдя через испытания своего времени и системы, они не переставали видеть в человеке — Человека? Не функцию, не ресурс, не единицу в оптимизационной задаче, а личность? В том, что упрямо верили: цель прогресса — «счастье для всех, даром»?

Может быть, проблема не в их наивности, а в том, что каждый конкретный человек видит в другом? Может быть, как раз в том-то и дело, что тот, кто считает их наивными, сам человека в человеке не видит?

Я как-то удивлялся реакции людей на пост, где говорилось, что из-за ИИ эволюции будут нужны лишь суперпрофессионалы и гении. Этот пост отражает некую шизофреничность ситуации: автор делится со своей аудиторией средних способностей новостью о том, что ей ничего хорошего не светит. Аудитория же, напоминая лягушку, которую медленно варят в кастрюле, с интересом читает о том, что она скоро сварится. Что, собственно, было хорошо описано и в «Хищных вещах века», и в «Улитке на склоне».

Может быть, все-таки Ярвин прав? Стоит над этим подумать, правда?

Но есть еще не менее важная проблема, которая не перестает удивлять: почему идеи от Фёдорова до Вернадского, от Ефремова до Булычева не пустили у нас корни? Почему эта почва оказалась бесплодной?

Почему вместо этого у нас либо ничего от слова «совсем», либо дискуссии и смех по поводу попыток навязывания аморфного суррогата из набора «духовных скреп», мифологизированных историй борьбы с печенегами и перелицованной на новый лад максимы «за веру, царя и отечество»? И тут в голове возникает изумленное: «What the fuck?» И это типа лучше, чем наивные утопические идеи советских фантастов?

Может быть, это и есть то самое «великое разрыхление» и рай в теплых озерах, развернутый на самой большой по площади в мире потребительской зоне?

Все чаще ловлю себя на мысли, что самые ценные собеседники, подписчики, друзья и товарищи — это те, что описаны в этом отрывке из произведения Стругацких:

«Хорошо бы где-нибудь отыскать людей, подумал он. Для начала просто людей – чистых, выбритых, внимательных, гостеприимных. Не надо полета высоких мыслей, не надо сверкающих талантов. Не надо потрясающих целей и самоотрицания. Пусть они просто всплеснут руками, увидев меня, и кто-нибудь побежит наполнять ванну, кто-нибудь побежит доставать чистое белье и ставить чайник... Не нужно еще, чтобы они были принципиальными сторонниками или противниками чего-нибудь. Не нужно, чтобы они были принципиальными противниками пьянства, лишь бы сами не были пьяницами. Не нужно, чтобы они были принципиальными сторонниками правды-матки, лишь бы не врали и не говорили гадостей ни в глаза, ни за глаза. И чтобы они не требовали от человека полного соответствия каким-нибудь идеалам, а принимали и понимали бы его таким, какой он есть…Боже мой, подумал Перец, неужели я хочу так много?»

И как оказывается, это настолько большая редкость, что порой кажется, будто и сам не подпадаешь под определение такого человека. Вполне может быть, что ценнее любых мудрецов и мудростей, лайфхаков и успешных успехов — как раз наличие рядом тех самых людей, которые внимательны и гостеприимны, которые способны искренне всплеснуть руками, увидев тебя, и побежать наполнять ванну и ставить чайник.