Внешняя станция

Попалась моя старая шутейная картинка, собранная на скорую руку в фотошопе. Оказывается, ещё актуально.😁

"Какой-бы не была реальность, — это не то, что ты видишь. То, что ты видишь, — это адаптивный вымысел, выработанный миллионами лет эволюции"

Дональд Хофман

Сейчас я стою на пороге слома собственного перфекционизма — и на пороге себя самого. Это из области тех критериев, которые я сам себе поставил или когда-то перенял у кого-то. Постепенно я начинаю воспринимать эти явления как своего рода рабовладельцев: они душили меня и причиняли боль своей властью. Причём боль бессмысленную — такую, что не делает меня лучше после её преодоления, а лишь загоняет в ничтожное состояние.

С некоторых пор мне даже стало любопытно: а что же там, по ту сторону той тонкой, зыбкой, как утренняя дымка, и всё же невероятно прочной грани?

Как-то я уже писал, что личность — это контур ограничений, который отделяет некую область нас самих от поля возможностей. И вот мне любопытно: что же такое — по ту сторону себя самого?

Человек с большой буквы — это прежде всего идея.
 
Причём появилась она далеко не одновременно с Homo sapiens. В архаическом мире человек мыслил себя частью рода, племени и одновременно частью многоагентного мира, населённого животными, духами, богами, предками и другими действующими существами. Универсальная идея Человека, выходящая за границы рода, происхождения и конкретной общины, возникла значительно позже.
 
Вместе с ней возник и вопрос: кто именно этой идее соответствует?
 
История знает множество случаев, когда принадлежность отдельных людей или целых групп к Человеку фактически ставилась под сомнение. Варвар, раб, чужак, жестокий убийца, представитель другого народа или расы по всем внешним признакам оставался человеком, но мог оказаться за моральной, символической и идейной границей человеческого.
 
У архаического человека такой проблемы, по крайней мере в привычном нам виде, вероятно, не возникало. Его мир изначально был населён множеством субъектов. Ему не требовалось быть единственным носителем воли, разума и действия, чтобы оставаться тем, кем он был.
 
Парадоксально, но сегодня мы словно возвращаемся к подобному положению, причём возвращаемся довольно болезненно.
 
Позднее человек попытался описать собственную исключительность. Разум, речь, способность пользоваться орудиями, культура, абстрактное мышление, творчество становились её признаками. Во многом потому, что в пределах доступного нам знания просто не существовало другого претендента, который соответствовал бы нашим же критериям.
 
Мы сами сформулировали эти критерии в условиях ограниченного знания о мире, обнаружили, что лучше всех им соответствуем, и постепенно начали принимать их за признаки самого Человека.
 
По мере расширения знаний положение менялось. Многие способности обнаруживались у животных. Теперь появился ИИ и оказался способен работать с языком, изображениями, текстами, сложными интеллектуальными задачами.
 
Самоописание зашаталось.
 
Но Человек как идея возникает не только из набора функций.
 
Она возникает из человеческого самоосмысления.
 
Причём отдельный человек никогда не совпадает с этой идеей целиком. То, что мы называем человеческим, словно разбросано между множеством людей. В одном мы видим мужество, в другом — мудрость, в третьем — любовь, творчество, верность, волю. Культура собирает всё это в образ некоторой целостности, которой ни один отдельный человек полностью не соответствует.
 
Человек поэтому — существо незавершённое. Есть тот, кем он является сейчас, и образ того, кем он мог бы стать, кем хотел бы быть, кем считает правильным стать. Между ними остаётся расстояние.
 
Это расстояние порождает цель, действие и историю.
 
Человек, как мне кажется, существо глубоко нарративное. Когда нас интересует другой человек, нас интересует прежде всего его история: чего он хотел, что сделал, что потерял, кого любил, чего боялся, от чего отказался, что выбрал и кем в итоге стал.
 
Нам практически безразлично, насколько хорошо герой биографии соответствует видовому описанию Homo sapiens. Оно уже подразумевается.
 
Человек к тому же существо глубоко символическое. Сердце для него давно стало чем-то большим, чем мышечный орган. Оно может быть добрым, разбитым, каменным. О человеке говорят: «у него нет сердца», прекрасно понимая, что физиологически сердце у него имеется. Кровь становится родством, наследием, жертвой, виной. Человеческое тело входит в историю и обрастает значениями.
 
Появление иной формы разума поэтому само по себе ещё не опровергает Человека. Оно скорее ставит под сомнение те признаки, которые мы когда-то приняли за доказательство собственной исключительности.
 
Эта новая идея начинает словно бы опровергать Человека лишь потому, что оказывается похожей на нас или превосходит нас по тем параметрам, которые мы сами когда-то объявили признаками собственной уникальности. Мы обнаруживаем собственную несостоятельность по критериям, которые создали в рамках собственной ограниченности.
 
Как мальчик, который представлял себя воином, рубя крапиву, но, попав в настоящий бой с настоящими воинами, вдруг обнаруживает, что очень далёк от собственных представлений о воине.
 
Человек — образ существа, которое никогда полностью не совпадает со своим наличным состоянием. Оно создаёт представление о собственной целостности и движется к ней, порождая поступки, выборы и историю.
 
Сама недостающая целостность во многом существует в символическом пространстве. Человек ищет её в любви, знании, вере, признании, другом человеке, будущем, в историях, через которые понимает, кем является и кем способен стать.
 
Человек — это идея, воплощённая в истории.
 
И, конечно же, любая история имеет свой конец.

Первый раз за всё время, когда пошёл заниматься на спортплощадку, разозлился на чувство лени. Как на досаждающую, опостылевшую тяжёлую шубу, которую надоело на себе таскать, но почему-то раньше было жалко бросать. Да пропади же ты пропадом — и шмяк ее об землю.😁

Человеку, расколдовавшему мир ценой разоблачения чудес, не суждено будет оценить юмор Творца: ведь в итоге он сам окажется последним чудом — фокусом, который разоблачил сам себя

Мне кажется, здесь возникает следующий вопрос: если смысл действительно рождается не только внутри человека, то что сегодня вообще способно стать той внешней адресностью, с которой он мог бы себя соотносить? Не обязательно возвращаться к прежней форме Бога, судьбы или рока. Это может быть культура, человечество, природа, будущее, сам мир — нечто, что не сводится к индивидуальной психике и не является простым ресурсом для её обслуживания.
 
И вот тут я неожиданно вспомнил Стругацких. По-моему, они как раз пытались найти такую новую внешнюю опору, и очень интересно наблюдать, куда эта попытка их в итоге привела.
 
Особенно хорошо это видно в «Волны гасят ветер». Людены там — уже не просто люди будущего из раннего Мира Полудня. Это попытка представить следующий уровень развития человека, существо, вышедшее за пределы обычных человеческих возможностей. Почти богов, только полученных не через религию, а через развитие, эволюцию и разум.
 
И вот здесь Стругацкие, как мне кажется, упёрлись в смысловой предел.
 
Потому что можно представить, как человек станет умнее, долговечнее, получит новые способности, увидит то, чего не видим мы, научится делать то, что нам покажется чудом. Но совершенно непонятно, зачем ему всё это.
 
Невозможно вывести цель и смысл из самих возможностей.
 
Это, пожалуй, главное.
 
Мы привыкли думать, что расширение возможностей само по себе является развитием. Но возможность отвечает только на вопрос «что я могу?». Из неё никак автоматически не следует ответ на вопрос «ради чего?». Можно дать человеку тысячу лет жизни, но из тысячи лет не возникает причина жить. Можно подарить ему власть над материей, но материя не сообщает, что с этой властью делать. Можно открыть звёзды, но существование звёзд ещё не объясняет, зачем к ним лететь.
 
И в этом смысле людены выглядят довольно трагично. И вовсе не потому, что ими могли стать далеко не все, а из-за отсутствия смысла. Они получили нечто вроде божественных возможностей, но вместе с ними не получили никакого божественного замысла. Остаётся исследовать, пробовать, играть с миром, словно ребёнок, которому отдали огромную комнату с бесконечным числом игрушек.
 
И тут неожиданно возникает новая версия старого «Трудно быть богом».
 
Трудно быть богом не только потому, что приходится отвечать за судьбы менее развитых людей и при этом не стать чудовищем. Трудно быть богом ещё и потому, что в какой-то момент может оказаться совершенно непонятно, зачем вообще быть богом.
 
Старый Бог этой проблемы не имел, потому что его могущество не существовало отдельно от смысла. Он сам был смыслом. Он был частью космического порядка, замысла, добра и зла, начала и конца мира.
 
«Я есмь Альфа и Омега, начало и конец…»
 
Причём сам этот замысел человеку мог быть совершенно неизвестен. Смысл находился в закрытом чёрном ящике. Ты мог не понимать, почему происходит несчастье, зачем существует смерть или почему твоя жизнь сложилась именно так, но предполагалось, что ответ существует, просто он тебе недоступен, скрыт в чёрном ящике, который было запрещено открывать.
 
Но люди его открыли. И обнаружили внутри физику, биологию, эволюцию, причинность, вероятности, огромный и чрезвычайно сложный механизм. Мы стали гораздо лучше понимать, как работает мир, но почему-то из понимания устройства не возникло понимание назначения.
 
И здесь людены особенно показательны. Они как будто добрались глубже нас внутрь этого механизма. Они способны видеть и делать больше. Но чем больше открывается устройство мира, тем острее становится тот же вопрос: а где здесь смысл?
 
Возможно, именно поэтому у Стругацких постепенно меняется само настроение будущего. Ранний оптимизм Мира Полудня держался на довольно естественном предположении: разумный человек, получив свободу и возможности, найдёт достойное применение и тому, и другому. Но позднее выясняется, что это вовсе не очевидно. Способность ещё не создаёт назначения. Знание не создаёт смысла. Даже огромная сила не превращает своего носителя в субъект, который понимает, куда её направить.
 
Поэтому и «За миллиард лет до конца света» любопытно стоит рядом. Старый Бог там не возвращается, но вместо него вдруг появляется почти безличный космический рок — некая устойчивость мироздания, которая способна поставить человека на место. Не Бог, не судьба, не демон, а механизм. Расколдованный рок. Человек избавился от мистической воли мира и обнаружил вместо неё систему, которая ничего к нему не чувствует, но всё равно способна сказать: дальше нельзя.
 
Получается довольно странный круг. Сначала человек избавляется от старого мира, в котором смысл был гарантирован чем-то большим, чем он сам. Затем пытается заменить эту гарантию Разумом, Прогрессом, развитием Человечества. Потом доводит развитие почти до предела и получает людена — существо с огромными возможностями, перед которым снова встаёт тот же вопрос, только уже без возможности сослаться на Бога.
 
Можно бесконечно наращивать мощность двигателя.
 
Но из мощности невозможно получить пункт назначения.
 

Даже в позднем модерне, когда всё отчетливее звучала мысль о том, что «Бог умер», человек всё равно в значительной степени мыслился как часть чего-то большего: рока, воли Бога, судьбы, родовой или народной истории. Его внутренний мир понимался через внешнюю и одновременно символическую конструкцию.
 
Поэтому даже личная трагедия не была только личной: в ней виделись и проявление злого рока, и исполнение проклятия, и столкновение с чем-то заведомо превосходящим отдельного человека.
 
Сам человек от этого был в определённом смысле более символичен. Его страх, вина, любовь, безумие, предательство не замыкались в пределах психики, а были вплетены в строй мира. В этой оптике внутреннее и внешнее постоянно отражали друг друга.
 
А затем старая картина начала распадаться.
 
Символическая завеса спала, метафоры обесценились, колдовство оказалось разоблачённым, чудо — объяснённым. Судьба лишилась тайны и божественной природы, превратившись в механизм: государственную бюрократию, статистику, метрики, прогнозы, управленческие решения.
 
Человек оказался одновременно обезличен и индивидуализирован. Обезличен — для государства, системы, безличного механизма. И вместе с тем — предоставлен самому себе, он получил странную свободу погружаться внутрь уже не в символическую душу, вписанную в судьбу и миропорядок, а в собственное материальное и психологическое нутро.
 
Как человек, никогда не видевший крови, который внезапно увидел её и уже не может отвести взгляд. Ведь когда-то и кровь была символом.
 
И человек принялся разбирать себя, раскладывать на части, изучать, чинить, подгонять под новый, расколдованный мир.
 
Но возможно, в самом этом бесконечном саморазборе есть попытка отыскать то, чего там уже нет. Ведь смысл раньше рождался не только внутри, но из связи с чем-то превосходящим отдельное «я».
 
Когда эта связь оборвалась, человек остался один с собственным нутром, пытаясь извлечь из него ответы на вопросы, которые прежде задавал всему миру или Богу.
 
Возможно, именно здесь пролегает контур одной из главных современных проблем утраты смысла: мы всё глубже умеем смотреть внутрь человека, но всё слабее понимаем, с чем вовне он должен быть связан, чтобы увиденное внутри вообще что-то значило.

Я, кстати, ещё один момент понял по поводу этакого культурного разрыва между «старой школой» и современным трендом экранизаций тех или иных произведений и вообще вымышленных киновселенных. Дошло до меня это как раз при пересмотре «Звёздных войн».
 
Попался тот самый, давно обросший мемами финальный эпизод противостояния Люка Скайуокера со своим отцом Дартом Вейдером и Дартом Сидиусом. Сначала всё ещё держится на этом старом конфликте: Люк пытается достучаться до отца, Сидиус ломает его, а Вейдер стоит рядом, будто окончательно выбрал Тёмную сторону. Но в какой-то момент он всё-таки спасает сына и выступает против Сидиуса. И вот уже после этого, когда всё решено и сам Вейдер смертельно ранен, происходит примирение. Умирает уже, по сути, не Дарт Вейдер, а Энакин Скайуокер.
 
Энакин просит сына снять с него маску.
 
— Но ведь ты умрёшь без неё, — говорит Люк.
 
И тут весь символизм этой сцены вполне можно не заметить, потому что маска действительно поддерживает его жизнь на чисто физиологическом уровне. Но Энакин всё равно хочет её снять. Тёмная сторона для него уже рухнула, Вейдера больше нет — осталась только старая оболочка, мёртвый символ прежней одержимости.
 
Маска всё ещё поддерживает тело, но уже не поддерживает ту личность, которой он был столько лет.
 
И это становится совсем ясно, когда Энакин говорит сыну: дай мне хоть раз посмотреть на тебя своими глазами.
 
То есть перед смертью он хочет увидеть Люка уже не через старую маску — не как Вейдер, а как Энакин Скайуокер.
 
И ведь сама ситуация, если отбросить всю фантастическую оболочку, совершенно жизненная. Уже поверьте, я знаю, о чём говорю, к большому сожалению. Человек может очень долго прожить внутри некоторой одержимости, убеждения, идеи, через которые он смотрит и на себя, и на близких, а потом только в самом конце вдруг увидеть их без этой маски.
 
Да и вообще все реплики Вейдера о Тёмной стороне были довольно неубедительны. Было вполне понятно, что Сидиус уже ищет ему замену, что Вейдер для него становится расходным материалом, но тот всё равно продолжает идти на заклание.
 
Но в общем-то здесь для меня интереснее другое: что вообще есть в этом старом фильме, в этом конкретном эпизоде, и чего почти нет в тех сериалах, о которых я говорил раньше.
 
В старой школе было гораздо больше символизма и театральности, порой даже чрезмерной. В современной — больше реализма, но реализма довольно специфического: реализма через призму взгляда современного жителя мегаполиса.
 
И вот в этом, кажется, весь его косяк.
 
Этот реализм всё время стремится что-нибудь расколдовать. Вскрыть чёрный ящик, показать механизм, объяснить устройство грозы — и после этого удовлетворённо сказать: ну вот видите, никакого чуда здесь и не было.
 
Но объяснение механики грозы ведь ничего не говорит о том, что человек переживает, стоя под грозовым небом.
 
То же самое происходит и с фантастикой. Можно наполнить экран файрболами, Тёмными силами, древними проклятиями, чудовищами — и всё это по-прежнему останется просто красочными спецэффектами, если сам способ восприятия мира уже полностью расколдован.
 
Маска Вейдера — это устройство жизнеобеспечения. Но одновременно это действительно маска Вейдера. Можно до последнего винтика объяснить, как она работает, и всё равно не понять сцену, в которой сын снимает её с умирающего отца.
 
В этом, наверное, и весь косяк такого «реализма» — как в кино, так и в жизни. Этакая забавная и в то же время страшноватая попытка доказать, что чудес не бывает, просто вскрыв чёрный ящик и объяснив механику формирования гроз.
 
И мне кажется, это уже не только эстетика кино, а вообще новый образ мышления. Он постепенно отражается и на языке, которым поколения общаются между собой, а потом удивляются, почему вроде бы говорят одними и теми же словами, но всё хуже понимают друг друга.
 
Общаясь с людьми нового поколения, иногда буквально младше меня всего лет на десять, я всё никак не могу уловить эту разницу в самом языке общения. Речь, конечно, не о том, что они разговаривают буквально на другом языке, и далеко не обо всех. Но и в поведении, и в языке как продолжении этого поведения есть что-то неуловимо отличное от того, что я замечаю у людей старше.
 
Иногда это напоминает мне язык корпоративности, язык общения с клиентом. Но и это не совсем то, что я хочу сказать. Пока не могу подобрать точное слово.
 
Возможно, разность кроется ещё и в разных форматах жизни. Одно поколение формировалось в посткатастрофическом режиме выживания, другое уже в куда большей степени получило возможность стремиться прочувствовать все прелести жизни — через вектор успешности, публичности, самореализации, корпоративно-публичной культуры. Отсюда, возможно, и те самые кружки психотерапии, которые так естественно перекочевали в современное кино.
 
Мир расколдован, завеса символизма вроде бы снята. Но стал ли от этого взгляд на мир более объективным?

Я тут ещё немного поразмышлял над этим моментом и думаю, уважаемый Кобанистанец, что в нашем случае может действовать примерно такой механизм.
 
Я бы пока назвал это посткатастрофическим социальным контуром — набором привычек, правил и способов выживания, которые сложились в период институционального распада, культурного и морального шока, а потом пережили саму катастрофу.
 
В такой среде преимущество получают люди, лучше приспособленные к низкому доверию, высокой роли личных связей, неформального принуждения и довольно свободного отношения к формальным правилам. Те, кто благодаря этому получает ресурсы и власть, постепенно переносят собственные способы выживания, сформировавшиеся в условиях политического и морально-этического вакуума, уже в нормы управления и устройство самой системы.
 
Но после стабилизации происходит перемена. Люди, поднявшиеся в условиях передела и слабости правил, сами становятся заинтересованы уже не в продолжении передела, а в сохранении и закреплении достигнутого порядка.
 
И вот здесь, как мне кажется, появляется инструменталистский подход. Идеология, традиция, моральные формулы, общественные страхи, символы и представления о прошлом могут использоваться как инструменты поддержания нужного поведения и управляемости. Сам человек при этом вовсе не обязан полностью отождествляться с каждым таким инструментом или считать его самостоятельной высшей ценностью.
 
У него может существовать своя своеобразная надэтика: сохранение порядка, контроля, власти, безопасности своего круга и воспроизводимости самой системы. Конкретные идеологические оболочки при этом вполне могут меняться.
 
В конечном итоге, думаю, посткатастрофический порядок начинает воспроизводить себя уже без самой катастрофы.
 
Но на вполне обжитых и даже местами комфортабельных руинах старого порядка вырастают новые поколения, которые самого опыта выживания уже не знают. У них появляется жажда жизни, выбора, собственного будущего, но при этом зачастую нет и какого-то внятного набора моральных и ценностных ориентиров.
 
И здесь, возможно, лежит одна из причин межпоколенческого разрыва.
 
Старшее поколение говорит о «духовно-нравственных ценностях», продолжая при этом жить внутри посткатастрофической этики недоверия, контроля, двойных правил и деления на своих и чужих. Молодые эту двойственность довольно хорошо видят, и потому сами провозглашаемые ценности начинают автоматически обесцениваться.
 
Но и новое поколение в результате оказывается в собственном морально-этическом вакууме — уже другого происхождения. Перед ним относительно открытый мир, огромное количество возможных путей, идентичностей и образов будущего, причём последствия многих решений трудно предсказать заранее.
 
И как раз этот открытый мир сейчас всё настойчивее пытаются ограничить и упорядочить — во многом по тем самым причинам, о которых я писал выше: страх потери контроля, память о распаде и стремление сохранить уже сложившийся порядок.
 
Получается замкнутый цикл.
 
Следующее поколение входит уже не в первоначальный хаос, а в готовую институциональную и культурную среду. То, что когда-то было временной стратегией выживания, постепенно становится нормой, а затем начинает восприниматься как естественное устройство общества и человеческой природы.
 
Пока это только набросок гипотезы. Позже, думаю, попробую раскрыть её подробнее.

Кобанистанец неожиданно подкинул мне мысль о том, кого теперь мне следует почитать после Юлиуса Эволы, ибо, как оказалось, эта тема довольно тесно пересекается с тем, о чём я писал выше — в посте «Когда социальный демон отращивает себе тело», да и вообще во всей этой серии постов.
 
И тут же, кстати, возник вопрос: если массами владеют определённые мета-вирусы, то что владеет теми, кто занимается конструированием подобных мета-вирусов, и теми, кто принимает решения о необходимости такого конструирования?
 
Или они свободны от любых социальных одержимостей?
 
М-м-м?

У некоторых читателей может возникнуть впечатление, будто я против всяких ИИ, нейросетей и вообще подобного прогресса, считаю всё это опасным и потому хотел бы притормозить развитие технологий.
 
Нет, нет и ещё раз нет.
 
Это прекрасные инструменты в мире, который, по сути, представляет собой огромное поле нереализованных возможностей. Если я считаю, что спички рядом с нерадивыми детьми — довольно опасная вещь, из этого совершенно не следует, что я выступаю за закрытие спичечных фабрик.
 
Почти всякая достаточно мощная технология несёт вместе с возможностями и определённые риски. Когда-то примерно так же спорили о ядерной энергетике: мирный атом, немирный атом — хотя атому, в сущности, совершенно всё равно, какие человеческие намерения стоят за его использованием.
 
С искусственным интеллектом есть, правда, дополнительная сложность. Обычный инструмент обычно довольно предсказуем: молоток не принимает самостоятельных решений относительно того, куда ему ударить. Чем сложнее и автономнее становятся системы искусственного интеллекта, тем труднее заранее определить всё пространство их возможного поведения. В этом смысле речь уже идёт не просто о мощном инструменте, а о таком, который способен самостоятельно выбирать способы достижения поставленной цели.
 
Но и здесь я всё-таки вижу главную опасность не в самой технологии.
 
Меня гораздо больше беспокоят люди, в руки которых она попадает. Особенно те люди, которые лучше всех знают, что именно будет хорошо для человечества. Иногда даже возникает подозрение, что они знают это настолько хорошо, что само человечество в их прекрасном будущем становится несколько необязательным.
 
Есть довольно очевидная вещь, о которой почему-то часто забывают: люди, создающие идеи и технологии, и люди, которые затем будут ими распоряжаться, — совсем не обязательно одни и те же люди. Они могут жить в совершенно разных культурных мирах, руководствоваться разной этикой и преследовать совершенно разные цели.
 
В этом, кстати, заключалась наивность многих философов и социальных мыслителей прошлого. Они создавали прекрасные системы и почему-то предполагали, что воплощать их будут примерно такие же разумные, образованные и высоконравственные люди, как те, которых они мысленно держали перед собой. Но между идеей и её воплощением всегда стоит человек — со своими страхами, амбициями, жадностью, тщеславием, ограниченностью и обычной человеческой дурью.
 
Впрочем, даже так я, пожалуй, слишком возвышаю создателей новых технологий.
 
Они ведь тоже простые смертные. Способность сделать выдающееся открытие совсем не означает способности разумно распорядиться его последствиями. Более того, человек может быть гениален в одной области и совершенно беспомощен в другой.
 
Математик способен увидеть закономерность, которую до него никто не замечал. Инженер — построить невероятно сложную систему. Программист — создать то, что ещё недавно казалось фантастикой. Но область разума, способная открывать великие тайны мироздания или создавать системы искусственного интеллекта, — это вовсе не та же самая область, где живут этические принципы, способность к самоконтролю, умение понимать других людей, договариваться с ними и хотя бы более-менее сносно устраивать собственную жизнь.
 
Одно совершенно не гарантирует другого.
 
Поэтому меня иногда забавляет контраст между невероятной сложностью технологий, которые создаёт современный человек, и довольно архаичным устройством тех сообществ и институтов, внутри которых он их создаёт. Мы можем обсуждать сверхинтеллект, автономных агентов, колонизацию других планет — и одновременно выяснять отношения примерно теми же способами, которыми люди выясняли их сто, тысячу или десять тысяч лет назад.
 
Мир вообще полон подобных чудес.
 
Видано ли: столь древнее и во многих отношениях архаичное существо, как человек, всерьёз собирается создать разум, который однажды может оказаться сложнее его собственного.
 
И здесь есть ещё одна причина, по которой я отношусь ко всему этому одновременно с огромным интересом и с некоторой опаской.
 
ИИ — в определённом смысле наше зеркало.
 
Он создаётся на материале человеческой культуры, человеческого языка, человеческих знаний, наших текстов, представлений и способов рассуждения. А потому, глядя на наше философское, этическое и культурное наследие — и особенно на то, что из этого наследия человечество чаще всего выбирало для практического применения, что возводило в почёт и чему приносило жертвы, — безграничного оптимизма я почему-то не испытываю.
 
Возможности искусственного интеллекта внушают мне огромный оптимизм.
 
А вот готовность к нему самого человека — гораздо меньший.
 
Причём я вовсе не собираюсь ставить себя над человечеством и читать ему мораль с безопасной высоты. Моя собственная готовность к подобным инструментам тоже, мягко говоря, оставляет желать лучшего.

Институциональная иерархия есть следствие индивидуальной и коллективной архитектуры психологии, ценностей, норм и этики человека на текущий момент. Образно говоря, как выразился бы доктор Преображенский, — иерархия она в головах, а не в клозетах.

Институты лишь отражают то, что уже есть внутри. Кафедра, рецензент, комитет — это не только то, что навязано учёным снаружи. Это форма, которую приняли их собственные убеждения, психика, ценности и этика, когда их вынесли в общее пространство. Они не заложники системы. Они и есть система.

Ну вот ещё парадокс. Казалось бы, есть некое сообщество, связанное с прогрессом, — и казалось бы, оно должно быть связано с прогрессивным подходом к управлению, взаимодействию и т. п. Где как ни в управлении научного сообщества применять последние достижения и открытия в области психологии, управления и т.п?

Однако всё же прогресс и прогрессивность встроены в архаичную систему. Вроде бы в этом и вся проблема.

Но это то же самое, как огорчаться тому, что человек не может проникать сквозь щели. А вся проблема в том, что он не жидкий, не пластичный — у него есть кости и органы, которые такого проникновения не переживут.

Парадоксально, но это как изобрести пилу — и обнаружить, что этой же пилой тебе отпиливают ногу. Пока тебе пилят ногу, изобрести молоток — и обнаружить, что по голове собираются стучать уже тебе и другим. И в ответ на это написать декларацию о недопустимости применения такого подхода к инструментам.

Каждый по отдельности решает свои задачи, преследует свои личные интересы и необходимость. Точно так же, как и те самые фронтмены и лидеры индустрий. Учёное сообщество может говорить об опасности ядерного оружия, но одновременно с этим члены этого сообщества и инженеры будут сидеть и изобретать всё более изощрённые способы оружия массового поражения: «Ну если не я, то всё равно кто-то другой». Заколдованный круг.

Так что всё происходит вполне логично. Всё происходит так, как и должно. Не так, как нам хотелось бы, а так, как должно. Если машина создана, чтобы колесить по дорогам, то ожидать, что она вдруг полетит, не стоит. Таков механизм ее работы.

Давайте начнём с того, что учёные — включая математиков — это в первую очередь, как бы это ни звучало неприятно и что бы они там себе ни думали, слуги. А наука — служанка. Поэтому никаких решений за пределами научных изысканий — и то не всегда — они априори принимать не могут. Они могут преследовать свои интересы, но пока на это есть деньги и в пределах аккуратно выставленных не ими буйков.

Да, они слуги, а наука — служанка. И конечно, они не слуги людей и наука не служанка народа — не народной массы, не интересов общества, как, например, хотел Николай Фёдоров. Наука в первую очередь слуга государственных институтов, бизнеса, индустриальной машины, рынка. И она слуга, а учёные — слуги, вольные или невольные, тех, кто садится за рычаги этих институциональных машин. А эти люди, в свою очередь, слуги конкуренции, борьбы, личных амбиций, спортивного интереса, исторической инерции и собственных усиленных властью недостатков.

Но в случае ИИ они, как бы это ни прозвучало, рабы конкуренции и собственного понимания того, кто есть человек, то есть взаимного недоверия. Они при всём желании не смогут её ни затормозить, ни уж тем более остановить. Остановлюсь я — другие продолжат конкуренцию, а я проиграю. Они прекрасно осознают недобросовестность таких же, как они сами, людей, и вот этот взаимный образ недобросовестного конкурента никогда не даст им остановиться. Волшебство прямо-таки. Самоподдерживающаяся сила, которая создаёт такие условия, при которых всё будет её питать и подтверждать её незыблемость.

В конечном итоге учёные и наука, несмотря на все свои достижения, — слуги совершенно банальных и простых, древних сил, управляющих человеком и бьющих руками этих же людей — тех, кто пытается вылезти за границы инфернального круга.

Тут, кстати, заключена интересная мысль — её нужно пока переварить. Это, в принципе, одна из многих причин, почему этот поезд нельзя остановить.

Забавно, этот случай мне отдалённо напомнил эксперимент с обезьянами и бананом: запрет пережил наказание. Обезьяны бьют за банан, хотя уже никто не помнит, почему нельзя. Так и в научном сообществе: описывать проблему можно, а предлагать решение — нельзя, иначе побьют.

Смотрите, 25 лауреатов Филдсовской премии по математике высказались про ИИ

Они пишут в своей декларации, что гонка ИИ-компаний в решении математических задач ради показателей вредит самой математике и сообществу.

Цели ИИ-компаний и цели математиков сильно расходятся. Они считают это частью более широкой проблемы, которая затрагивает и другие научные и творческие профессии, да и всё общество в целом.

Весь их текст пересказывать не будем, можете сами прочитать, он небольшой и там описаны очевидные вещи.

Но в голове возникают как минимум 2 вопроса: и что? Какие предложения, математики?

То, что они умеют красиво описать проблему - это понятный для них навык. Но, кто решит эти проблемы?

Ученые боятся брать на себя ответственность и выдвигать предложения по решению.

А знаете почему? Потому что они всю жизнь существуют внутри жёсткой иерархии: научный руководитель, кафедра, журналы-рецензенты, комитеты премий и тд. Каждое высказанное ими слово публично взвешивается сообществом. Ошибиться или занять неправильную позицию они не могут себе позволить , так как это репутационный риск. Иначе говоря они заложники иерархического мышления.

Поэтому у них выработался рефлекс, что описывать проблему можно, а предлагать решение - опасно. Более того они привыкли, что решения принимает за них кто-то из руководства.

И тут возникает вопрос- а кто тогда эти решения сформулирует и будет отстаивать? Очевидно, что те, кому в том числе адресована эта декларация-ИИ-компании.

А они уж точно придумают такие решения, которые выгодны непосредственно им, а не математике, сообществу и обществу.

Тогда вопрос - а смысл было писать эту декларацию?

Есть у прекрасной рок‑группы «Аффинаж» песня, подходящая — «Твой главный враг»:

Коварно влез в узор ковра,
Как кобра, как недобрый знак,
Ужалил, пожелав добра,
Твой главный враг.
Как будто храбрость умерла -
Ты озираешься во мрак.
Из зазеркалья в зеркала
Твои проник твой главный враг.
Враг!


Где бы ты ни был и с кем,
В радости или в тоске -
Сзади идёт по пятам,
Рядом с тобою всегда.
Где бы ты ни был и с кем,
В радости или в тоске -
Сзади идёт по пятам,
Рядом с тобою всегда…

Предыдущий пост.
 
Далеко не всё внутри нас, что вызывает страх или тревогу, работает против нас. Скорее вообще не «против». Просто ко многому из того, с чем сталкивается современный человек, эволюция нас не готовила.
 
Ту часть себя, которая поднимает тревогу и страх, я иногда представляю как дезориентированного, порой забитого и зашуганного зверя, которого из естественных джунглей внезапно перенесли в джунгли каменные.
 
Он просто не понимает, откуда теперь ждать опасности.
 
Примерно об этом я уже писал в посте о природе чатосрачей.
 
А когда этот зверь начинает беспокоиться вроде бы по делу, но слишком сильно, я представляю его уже как сторожевого пса. Просто глажу по голове и говорю:
 
всё спокойно, я всё вижу, ситуация под контролем.
 
Почему-то, когда говоришь то же самое непосредственно себе, унять этот зуд в груди получается далеко не всегда.
 
Видимо, неверный адресат послания.
 
Всё это, конечно, лишь техники. Они помогают держать себя на плаву и иногда позволяют справиться с тем, что ещё можно разобрать собственными силами.
 
Но сейчас передо мной стоят уже задачи несколько другого уровня — связанные в том числе с собственной реализацией в 36 лет. И решить их одной только внутренней алхимией, разумеется, не получится.
 
Пожалуй, главная вещь, которой мне сейчас хотелось бы научиться, — справляться с проблемами не тогда, когда они уже прижимают меня к морально-эмоциональному дну, а несколько раньше.
 
Вовремя увидеть.
 
Понять, что происходит.
 
И начать что-то делать до того, как снова понадобится героически выбираться из очередной ямы.
 
Потому что героически выбираться из ям я, кажется, уже более-менее научился. Хотелось бы теперь научиться иногда в них не падать.
 
Но есть ещё одна вещь, которая довольно точно описывает мою личную ситуацию.
 
Иногда внутри, а порой и снаружи действительно не на что опереться — кроме как буквально на воздух.
 
Когда-то я видел какой-то художественный фильм о Чингисхане, название которого сейчас уже не вспомню. Там был эпизод, в котором пленённый названный брат Чингиза спрашивает его, как тот научился не бояться грозы ведь все монголы бояться грозы.
 
И Чингиз отвечает примерно так:
 
«Некуда было прятаться — вот и перестал бояться».
 
Разумеется, у меня не было и близко тех бед, через которые прошёл Чингиз. Но сам этот принцип на уровне моих собственных проблем почему-то действительно не раз срабатывал.
 
Пока есть куда спрятаться, очень хочется спрятаться.
 
А когда уже некуда — внезапно обнаруживается, что ты всё-таки способен стоять под этой грозой.