Даже в позднем модерне, когда всё отчетливее звучала мысль о том, что «Бог умер», человек всё равно в значительной степени мыслился как часть чего-то большего: рока, воли Бога, судьбы, родовой или народной истории. Его внутренний мир понимался через внешнюю и одновременно символическую конструкцию.
 
Поэтому даже личная трагедия не была только личной: в ней виделись и проявление злого рока, и исполнение проклятия, и столкновение с чем-то заведомо превосходящим отдельного человека.
 
Сам человек от этого был в определённом смысле более символичен. Его страх, вина, любовь, безумие, предательство не замыкались в пределах психики, а были вплетены в строй мира. В этой оптике внутреннее и внешнее постоянно отражали друг друга.
 
А затем старая картина начала распадаться.
 
Символическая завеса спала, метафоры обесценились, колдовство оказалось разоблачённым, чудо — объяснённым. Судьба лишилась тайны и божественной природы, превратившись в механизм: государственную бюрократию, статистику, метрики, прогнозы, управленческие решения.
 
Человек оказался одновременно обезличен и индивидуализирован. Обезличен — для государства, системы, безличного механизма. И вместе с тем — предоставлен самому себе, он получил странную свободу погружаться внутрь уже не в символическую душу, вписанную в судьбу и миропорядок, а в собственное материальное и психологическое нутро.
 
Как человек, никогда не видевший крови, который внезапно увидел её и уже не может отвести взгляд. Ведь когда-то и кровь была символом.
 
И человек принялся разбирать себя, раскладывать на части, изучать, чинить, подгонять под новый, расколдованный мир.
 
Но возможно, в самом этом бесконечном саморазборе есть попытка отыскать то, чего там уже нет. Ведь смысл раньше рождался не только внутри, но из связи с чем-то превосходящим отдельное «я».
 
Когда эта связь оборвалась, человек остался один с собственным нутром, пытаясь извлечь из него ответы на вопросы, которые прежде задавал всему миру или Богу.
 
Возможно, именно здесь пролегает контур одной из главных современных проблем утраты смысла: мы всё глубже умеем смотреть внутрь человека, но всё слабее понимаем, с чем вовне он должен быть связан, чтобы увиденное внутри вообще что-то значило.