Начало.
 
Навели меня на эту штуку, как ни странно, психологические триллеры, фильмы ужасов и всякого рода истории о призраках.
 
Во многих подобных сюжетах внутреннее состояние человека после смерти словно получает внешнее тело. Страх, вина, боль, какая-нибудь чудовищная идея-фикс воплощаются в образе призрака или монстра. Поэтому у таких существ развороченные тела, неестественно раскрытые рты, пустые глазницы и прочая прелесть, которой киноделы любят пугать зрителя.
 
И в какой-то момент я подумал: а почему бы не делать нечто подобное со своими эмоциями?
 
Не просто говорить себе: «это тоска» или «это гнев», — а позволить воображению дать чувству такую форму, которая ему действительно соответствует.
 
Допустим, в груди стоит тяжёлый давящий ком.
 
Я представлял, будто меня буквально выворачивает наизнанку от крика, а грудная клетка раскрывается и сама начинает кричать во всю мочь. Вместе с этим криком наружу выливается всё накопившееся внутри — какая-нибудь густая чёрная жижа, если уж фантазия решила сегодня работать именно так.
 
Если это гнев — можно представить, что кричишь в небо и весь космос достаточно велик, чтобы поглотить этот крик без остатка.
 
Пока внутри не станет пусто.
 
Но не каждое чувство вообще хочет кричать.
 
Иногда его точнее передаёт человек, упавший на колени и прижавшийся лбом к земле, который уже не способен издать ничего, кроме какого-то протяжного глухого:
 
«М-м-м-м-м-м…»
 
И почему-то это тоже работало.
 
Со временем я понял, что у разных состояний есть своё телесное выражение. Одно хочется выкрикнуть, другое — буквально вымычать, третье вообще существует почти без звука. У меня всё это почему-то особенно часто локализовалось в груди, где-то в районе солнечного сплетения.
 
Значительно позже я совершенно случайно обнаружил отдалённое сходство этого образного механизма с одной весьма древней практикой — тибетским чод, связанным с именем Мачиг Лабдрон.
 
Там практикующий в ходе визуализации мысленно отдаёт собственное тело демонам, позволяя им его разрезать и пожирать. Насколько я понимаю, смысл совершенно иной — преодоление привязанности к собственному «я» и телу, — так что прямой связи с тем, что делал я, конечно, нет.
 
Но само сходство механизма меня тогда поразило: внутреннему переживанию придаётся предельно конкретная, иногда чудовищная образная форма — и благодаря этому с ним становится возможно что-то сделать.
 
Позже я начал использовать похожий принцип уже несколько иначе.
 
Во-первых, как бы кринжово это ни прозвучало, всё здесь я делаю собственными руками — без каких-либо воображаемых демонов.
 
Во-вторых, это касается тех случаев, когда на меня нападает хандра, накатывают тоска, уныние или страх и особенно сильно хочется, чтобы кто-нибудь погладил по головке.
 
И вот когда я замечаю, что уже впал в такое состояние, — а для этого ещё надо научиться вовремя посмотреть на себя со стороны, — я словно отделяю себя от самого себя.
 
Есть я.
 
И есть вот эта тряпка и слюнтяй, воплощённые в моём собственном лице, — если уж выражаться максимально дипломатично.
 
И вот эту сущность я в воображении уже как бы утилизирую, предварительно выпустив на неё пар за всю ту боль, которую она мне принесла.
 
Потому что прикол в том, что очень часто сильнее всего нам вредят не только внешние проблемы — хотя они, конечно, бывают вполне реальными и могут в буквальном смысле убить, — но и мы сами.
 
Мы сами себя накручиваем, сами себя бичуем, бесконечно пережёвываем одно и то же, пока проблема, которая и без того была неприятной, не разрастается внутри до совершенно чудовищных размеров.
 
И вот тогда на тебя словно наваливается некая злая сущность, предварительно приняв твой собственный облик.
 
Она говорит твоим голосом, смотрит твоими глазами, пользуется твоими воспоминаниями — и потому ей очень легко убедить тебя, что она и есть ты.
 
А потом ты вдруг резко хватаешь её за грудки.
 
И дальше уже можешь делать с ней всё, что позволяет фантазия.
 
Но со временем я понял ещё одну вещь.
 
Продолжение…