Послушал интересный подкаст с Александром Садовским. И примерно на 32-й минуте меня кое-что особенно зацепило — потому что неожиданно совпало с моим собственным опытом.
 
Александр упомянул одну технику борьбы с тревожностью и стрессом: проговаривание того, что тебя беспокоит, попытку оформить бесформенное внутреннее состояние в более-менее понятную картину.
 
Эту технику, как и некоторые другие, мне в своё время пришлось, можно сказать, изобрести самому — в те моменты, когда жизненные обстоятельства прижимали так, что казалось: либо поедет кукуха, либо в буквальном смысле уйдёшь в запой.
 
Каких-то особенно прочных внутренних опор у меня тогда не было. С отцом я был не в ладах, особенно в последние годы его жизни, поэтому и внутреннее наследство получил не самое богатое. Думаю, свою роль в дальнейшей судьбе это сыграло.
 
На что я тогда опирался, мне и сейчас не вполне понятно. Наверное, на дно.
 
Именно моё личное дно, разумеется, а не то, которое случается с другими людьми и бывает куда страшнее. Если смотреть с высоты нынешних лет, всё у меня было довольно фигово, но всё-таки далеко не настолько страшно, как тогда казалось.
 
Многие способы справляться со всем этим я находил совершенно интуитивно — прежде всего по внутренним ощущениям, по отклику тела. И тут, кстати, отдельное спасибо Кристоферу Воглеру, которого я уже не раз упоминал.
 
Первым таким способом стало ведение дневника — оно, к слову, тоже упоминается в подкасте. Правда, дневник у меня поначалу был довольно специфический.
 
Я буквально выписывал туда весь мусор из головы: навязчивые мысли, какими бы бредовыми, постыдными или страшными они ни казались. Вообще всё, что бесконечно варилось внутри и не давало покоя.
 
И происходила странная вещь: оказавшись на бумаге, всё это словно отчасти теряло надо мной власть. Внутренний шум постепенно стихал, и появлялась возможность уже более-менее спокойно посмотреть на то, что произошло и что я по этому поводу чувствую.
 
Позже я заметил, что примерно так же вообще работают мысли и идеи.
 
Пока мысль существует только внутри головы, она может казаться совершенно ясной. Но стоит попытаться её записать — и сразу обнаруживаются пробелы, противоречия, какие-то недостающие связи. Бесформенное ощущение постепенно получает слова, а вместе с ними — структуру.
 
С тревогой, как выяснилось, происходило нечто похожее.
 
Пока она оставалась просто давлением где-то внутри, бороться с ней было почти невозможно. Но когда удавалось вытащить её наружу и хотя бы приблизительно назвать, она превращалась уже в нечто отдельное, на что можно было посмотреть со стороны.
 
Это, конечно, помогло мне в своё время выбраться из довольно крутого пике обратно наверх. Но никакой панацеей быть не могло.
 
За одним преодолённым препятствием обычно обнаруживается следующее. И очень легко после очередной тяжёлой победы решить: ну вот, теперь-то всё наконец пойдёт как по маслицу.
 
Вот только жизнь почему-то об этом договоре ничего не знает.
 
И когда очередное препятствие появляется, особенно больно бывает не только от него самого, но и от рухнувшего ожидания, что тяжёлая часть пути уже закончилась.
 
Воглер и его «Путешествие писателя» когда-то помогли мне несколько иначе на это посмотреть. Не перестать бояться проблем — до такого уровня просветления я, увы, не дошёл, — а хотя бы перестать считать каждую новую проблему доказательством того, что всё снова пошло не так.
 
Но с некоторыми вещами возникала другая сложность.
 
Чем глубже сидит проблема — а точнее, чем глубже ты сам когда-то её закопал, — тем труднее просто оформить её словами. Она может существовать уже не как мысль, которую можно спокойно рассмотреть, а как старая рана: появляется соответствующий раздражитель — и она мгновенно отзывается совершенно определённой эмоцией.
 
И вот здесь мне неожиданно помогла моя богатая фантазия.
 
Продолжение…