Я, кстати, ещё один момент понял по поводу этакого культурного разрыва между «старой школой» и современным трендом экранизаций тех или иных произведений и вообще вымышленных киновселенных. Дошло до меня это как раз при пересмотре «Звёздных войн».
 
Попался тот самый, давно обросший мемами финальный эпизод противостояния Люка Скайуокера со своим отцом Дартом Вейдером и Дартом Сидиусом. Сначала всё ещё держится на этом старом конфликте: Люк пытается достучаться до отца, Сидиус ломает его, а Вейдер стоит рядом, будто окончательно выбрал Тёмную сторону. Но в какой-то момент он всё-таки спасает сына и выступает против Сидиуса. И вот уже после этого, когда всё решено и сам Вейдер смертельно ранен, происходит примирение. Умирает уже, по сути, не Дарт Вейдер, а Энакин Скайуокер.
 
Энакин просит сына снять с него маску.
 
— Но ведь ты умрёшь без неё, — говорит Люк.
 
И тут весь символизм этой сцены вполне можно не заметить, потому что маска действительно поддерживает его жизнь на чисто физиологическом уровне. Но Энакин всё равно хочет её снять. Тёмная сторона для него уже рухнула, Вейдера больше нет — осталась только старая оболочка, мёртвый символ прежней одержимости.
 
Маска всё ещё поддерживает тело, но уже не поддерживает ту личность, которой он был столько лет.
 
И это становится совсем ясно, когда Энакин говорит сыну: дай мне хоть раз посмотреть на тебя своими глазами.
 
То есть перед смертью он хочет увидеть Люка уже не через старую маску — не как Вейдер, а как Энакин Скайуокер.
 
И ведь сама ситуация, если отбросить всю фантастическую оболочку, совершенно жизненная. Уже поверьте, я знаю, о чём говорю, к большому сожалению. Человек может очень долго прожить внутри некоторой одержимости, убеждения, идеи, через которые он смотрит и на себя, и на близких, а потом только в самом конце вдруг увидеть их без этой маски.
 
Да и вообще все реплики Вейдера о Тёмной стороне были довольно неубедительны. Было вполне понятно, что Сидиус уже ищет ему замену, что Вейдер для него становится расходным материалом, но тот всё равно продолжает идти на заклание.
 
Но в общем-то здесь для меня интереснее другое: что вообще есть в этом старом фильме, в этом конкретном эпизоде, и чего почти нет в тех сериалах, о которых я говорил раньше.
 
В старой школе было гораздо больше символизма и театральности, порой даже чрезмерной. В современной — больше реализма, но реализма довольно специфического: реализма через призму взгляда современного жителя мегаполиса.
 
И вот в этом, кажется, весь его косяк.
 
Этот реализм всё время стремится что-нибудь расколдовать. Вскрыть чёрный ящик, показать механизм, объяснить устройство грозы — и после этого удовлетворённо сказать: ну вот видите, никакого чуда здесь и не было.
 
Но объяснение механики грозы ведь ничего не говорит о том, что человек переживает, стоя под грозовым небом.
 
То же самое происходит и с фантастикой. Можно наполнить экран файрболами, Тёмными силами, древними проклятиями, чудовищами — и всё это по-прежнему останется просто красочными спецэффектами, если сам способ восприятия мира уже полностью расколдован.
 
Маска Вейдера — это устройство жизнеобеспечения. Но одновременно это действительно маска Вейдера. Можно до последнего винтика объяснить, как она работает, и всё равно не понять сцену, в которой сын снимает её с умирающего отца.
 
В этом, наверное, и весь косяк такого «реализма» — как в кино, так и в жизни. Этакая забавная и в то же время страшноватая попытка доказать, что чудес не бывает, просто вскрыв чёрный ящик и объяснив механику формирования гроз.
 
И мне кажется, это уже не только эстетика кино, а вообще новый образ мышления. Он постепенно отражается и на языке, которым поколения общаются между собой, а потом удивляются, почему вроде бы говорят одними и теми же словами, но всё хуже понимают друг друга.
 
Общаясь с людьми нового поколения, иногда буквально младше меня всего лет на десять, я всё никак не могу уловить эту разницу в самом языке общения. Речь, конечно, не о том, что они разговаривают буквально на другом языке, и далеко не обо всех. Но и в поведении, и в языке как продолжении этого поведения есть что-то неуловимо отличное от того, что я замечаю у людей старше.
 
Иногда это напоминает мне язык корпоративности, язык общения с клиентом. Но и это не совсем то, что я хочу сказать. Пока не могу подобрать точное слово.
 
Возможно, разность кроется ещё и в разных форматах жизни. Одно поколение формировалось в посткатастрофическом режиме выживания, другое уже в куда большей степени получило возможность стремиться прочувствовать все прелести жизни — через вектор успешности, публичности, самореализации, корпоративно-публичной культуры. Отсюда, возможно, и те самые кружки психотерапии, которые так естественно перекочевали в современное кино.
 
Мир расколдован, завеса символизма вроде бы снята. Но стал ли от этого взгляд на мир более объективным?