Внешняя станция

Начало.
 
Навели меня на эту штуку, как ни странно, психологические триллеры, фильмы ужасов и всякого рода истории о призраках.
 
Во многих подобных сюжетах внутреннее состояние человека после смерти словно получает внешнее тело. Страх, вина, боль, какая-нибудь чудовищная идея-фикс воплощаются в образе призрака или монстра. Поэтому у таких существ развороченные тела, неестественно раскрытые рты, пустые глазницы и прочая прелесть, которой киноделы любят пугать зрителя.
 
И в какой-то момент я подумал: а почему бы не делать нечто подобное со своими эмоциями?
 
Не просто говорить себе: «это тоска» или «это гнев», — а позволить воображению дать чувству такую форму, которая ему действительно соответствует.
 
Допустим, в груди стоит тяжёлый давящий ком.
 
Я представлял, будто меня буквально выворачивает наизнанку от крика, а грудная клетка раскрывается и сама начинает кричать во всю мочь. Вместе с этим криком наружу выливается всё накопившееся внутри — какая-нибудь густая чёрная жижа, если уж фантазия решила сегодня работать именно так.
 
Если это гнев — можно представить, что кричишь в небо и весь космос достаточно велик, чтобы поглотить этот крик без остатка.
 
Пока внутри не станет пусто.
 
Но не каждое чувство вообще хочет кричать.
 
Иногда его точнее передаёт человек, упавший на колени и прижавшийся лбом к земле, который уже не способен издать ничего, кроме какого-то протяжного глухого:
 
«М-м-м-м-м-м…»
 
И почему-то это тоже работало.
 
Со временем я понял, что у разных состояний есть своё телесное выражение. Одно хочется выкрикнуть, другое — буквально вымычать, третье вообще существует почти без звука. У меня всё это почему-то особенно часто локализовалось в груди, где-то в районе солнечного сплетения.
 
Значительно позже я совершенно случайно обнаружил отдалённое сходство этого образного механизма с одной весьма древней практикой — тибетским чод, связанным с именем Мачиг Лабдрон.
 
Там практикующий в ходе визуализации мысленно отдаёт собственное тело демонам, позволяя им его разрезать и пожирать. Насколько я понимаю, смысл совершенно иной — преодоление привязанности к собственному «я» и телу, — так что прямой связи с тем, что делал я, конечно, нет.
 
Но само сходство механизма меня тогда поразило: внутреннему переживанию придаётся предельно конкретная, иногда чудовищная образная форма — и благодаря этому с ним становится возможно что-то сделать.
 
Позже я начал использовать похожий принцип уже несколько иначе.
 
Во-первых, как бы кринжово это ни прозвучало, всё здесь я делаю собственными руками — без каких-либо воображаемых демонов.
 
Во-вторых, это касается тех случаев, когда на меня нападает хандра, накатывают тоска, уныние или страх и особенно сильно хочется, чтобы кто-нибудь погладил по головке.
 
И вот когда я замечаю, что уже впал в такое состояние, — а для этого ещё надо научиться вовремя посмотреть на себя со стороны, — я словно отделяю себя от самого себя.
 
Есть я.
 
И есть вот эта тряпка и слюнтяй, воплощённые в моём собственном лице, — если уж выражаться максимально дипломатично.
 
И вот эту сущность я в воображении уже как бы утилизирую, предварительно выпустив на неё пар за всю ту боль, которую она мне принесла.
 
Потому что прикол в том, что очень часто сильнее всего нам вредят не только внешние проблемы — хотя они, конечно, бывают вполне реальными и могут в буквальном смысле убить, — но и мы сами.
 
Мы сами себя накручиваем, сами себя бичуем, бесконечно пережёвываем одно и то же, пока проблема, которая и без того была неприятной, не разрастается внутри до совершенно чудовищных размеров.
 
И вот тогда на тебя словно наваливается некая злая сущность, предварительно приняв твой собственный облик.
 
Она говорит твоим голосом, смотрит твоими глазами, пользуется твоими воспоминаниями — и потому ей очень легко убедить тебя, что она и есть ты.
 
А потом ты вдруг резко хватаешь её за грудки.
 
И дальше уже можешь делать с ней всё, что позволяет фантазия.
 
Но со временем я понял ещё одну вещь.
 
Продолжение…

Послушал интересный подкаст с Александром Садовским. И примерно на 32-й минуте меня кое-что особенно зацепило — потому что неожиданно совпало с моим собственным опытом.
 
Александр упомянул одну технику борьбы с тревожностью и стрессом: проговаривание того, что тебя беспокоит, попытку оформить бесформенное внутреннее состояние в более-менее понятную картину.
 
Эту технику, как и некоторые другие, мне в своё время пришлось, можно сказать, изобрести самому — в те моменты, когда жизненные обстоятельства прижимали так, что казалось: либо поедет кукуха, либо в буквальном смысле уйдёшь в запой.
 
Каких-то особенно прочных внутренних опор у меня тогда не было. С отцом я был не в ладах, особенно в последние годы его жизни, поэтому и внутреннее наследство получил не самое богатое. Думаю, свою роль в дальнейшей судьбе это сыграло.
 
На что я тогда опирался, мне и сейчас не вполне понятно. Наверное, на дно.
 
Именно моё личное дно, разумеется, а не то, которое случается с другими людьми и бывает куда страшнее. Если смотреть с высоты нынешних лет, всё у меня было довольно фигово, но всё-таки далеко не настолько страшно, как тогда казалось.
 
Многие способы справляться со всем этим я находил совершенно интуитивно — прежде всего по внутренним ощущениям, по отклику тела. И тут, кстати, отдельное спасибо Кристоферу Воглеру, которого я уже не раз упоминал.
 
Первым таким способом стало ведение дневника — оно, к слову, тоже упоминается в подкасте. Правда, дневник у меня поначалу был довольно специфический.
 
Я буквально выписывал туда весь мусор из головы: навязчивые мысли, какими бы бредовыми, постыдными или страшными они ни казались. Вообще всё, что бесконечно варилось внутри и не давало покоя.
 
И происходила странная вещь: оказавшись на бумаге, всё это словно отчасти теряло надо мной власть. Внутренний шум постепенно стихал, и появлялась возможность уже более-менее спокойно посмотреть на то, что произошло и что я по этому поводу чувствую.
 
Позже я заметил, что примерно так же вообще работают мысли и идеи.
 
Пока мысль существует только внутри головы, она может казаться совершенно ясной. Но стоит попытаться её записать — и сразу обнаруживаются пробелы, противоречия, какие-то недостающие связи. Бесформенное ощущение постепенно получает слова, а вместе с ними — структуру.
 
С тревогой, как выяснилось, происходило нечто похожее.
 
Пока она оставалась просто давлением где-то внутри, бороться с ней было почти невозможно. Но когда удавалось вытащить её наружу и хотя бы приблизительно назвать, она превращалась уже в нечто отдельное, на что можно было посмотреть со стороны.
 
Это, конечно, помогло мне в своё время выбраться из довольно крутого пике обратно наверх. Но никакой панацеей быть не могло.
 
За одним преодолённым препятствием обычно обнаруживается следующее. И очень легко после очередной тяжёлой победы решить: ну вот, теперь-то всё наконец пойдёт как по маслицу.
 
Вот только жизнь почему-то об этом договоре ничего не знает.
 
И когда очередное препятствие появляется, особенно больно бывает не только от него самого, но и от рухнувшего ожидания, что тяжёлая часть пути уже закончилась.
 
Воглер и его «Путешествие писателя» когда-то помогли мне несколько иначе на это посмотреть. Не перестать бояться проблем — до такого уровня просветления я, увы, не дошёл, — а хотя бы перестать считать каждую новую проблему доказательством того, что всё снова пошло не так.
 
Но с некоторыми вещами возникала другая сложность.
 
Чем глубже сидит проблема — а точнее, чем глубже ты сам когда-то её закопал, — тем труднее просто оформить её словами. Она может существовать уже не как мысль, которую можно спокойно рассмотреть, а как старая рана: появляется соответствующий раздражитель — и она мгновенно отзывается совершенно определённой эмоцией.
 
И вот здесь мне неожиданно помогла моя богатая фантазия.
 
Продолжение…

Платон вернулся: и не через философов, а через биолога, выращивающего живых роботов.
 
В журнале Philosophies 9 сентября вышла статья "Воплощающиеся разумы" профессора биологии Университета Тафтса Майкла Левина, одного из создателей ксеноботов (ксенобот – синтетический организм, который разрабатывается на компьютере для выполнения определённой функции и создаётся путём объединения биологических тканей). В ней сформулирована потрясающая гипотеза:
 
возможно, мозг не создает разум, а является интерфейсом, через который разум воплощается в материи.
 
Левин пришёл к этой идее, изучая довольно странные результаты собственной лаборатории.
 
Ксеноботы создаются из обычных клеток эмбриона лягушки. У клеток не меняют ДНК. Но если освободить их от обычного окружения эмбриона, они собираются в новое многоклеточное существо, начинают самостоятельно двигаться, взаимодействовать друг с другом, заживлять повреждения и при определённых условиях даже воспроизводить себе подобных.
 
Никаких миллионов лет эволюции ксеноботов при этом не существовало. Естественный отбор никогда не учил клетки кожи лягушки быть маленьким плавающим роботом.
 
Есть ещё более странный пример — антроботы, которых получают уже из клеток человеческой трахеи. Клетки сами собираются в подвижные микроскопические организмы. Скопления антроботов закрывали разрыв в слое выращенных человеческих нейронов, восстанавливая ткани. Генетически эти клетки никто не переписывал, эволюция никогда не отбирала человеческие клетки трахеи по способности становиться микророботами.
 
Обычный ответ биологии — "эмерджентность": сложная система приобретает свойства, которых нет у её элементов. Левин предлагает более радикальную модель.
 
Представьте треугольник. Если вы знаете два его угла, значение третьего задаётся самой математической структурой треугольника. Физическая система как будто получает недостающую информацию бесплатно.
 
Левин называет это free lunch — «бесплатным обедом» и полагает, что природа постоянно пользуется такими. Генетика создаёт определённую физическую конструкцию, среда задаёт условия, но возможные формы и способы поведения определяются огромным пространством математических закономерностей, которое существует независимо от нас.
 
Левин называет его Платоновским пространством.
 
В этом пространстве могут существовать не только простые структуры вроде чисел, геометрических отношений или алгоритмов, но и целый континуум паттернов разной сложности и степени агентности — от математической формы до того, что мы называем "разум".
 
Тогда отношение между разумом и телом – примерно такое же, как между математикой и физическим треугольником.
 
Тело не создаёт форму, а дает форме возможность воплотиться в материи.
 
Люди в этой картине — тоже паттерны, получившие физическое воплощение через биологическую конструкцию.
 
Из этого сразу вытекает ещё один вывод.
 
Если биологическое тело является лишь одним из возможных интерфейсов для разума, то у живой материи нет монополии на разум. Искусственно созданный организм, киборг, робот или ИИ принципиально тоже могут оказаться такими интерфейсами.
 
Левин не объявляет, что доказал существование платоновского мира или души – он предлагает исследовательскую программу: создавать всё более необычные биологические, компьютерные и гибридные системы и смотреть, какие способности возникают в них без предварительного отбора, обучения или прямого конструирования. Измерить тот самый "бесплатный обед": насколько у системы сами собой возникают сложные способности, которые не закладывались в систему специально.
 
Если никакого дополнительного источника закономерностей обнаружить не удастся, пишет Левин, гипотезу следует забыть. А если удастся — последствия будут довольно весёлыми.
 
Потому что тогда окажется, что вопрос "может ли машина стать разумной?" поставлен неправильно.
 
Правильный вопрос будет звучать так:
 
Как надо построить машину, чтобы в неё вошел разум?

Продолжая эти размышления, я поймал себя ещё на одной мысли.
 
Раньше идентичность и общность людей в большей степени определялись через род, общину, племя, этнос, культуру. Эти различия складывались долго — под воздействием ландшафта, хозяйственного уклада, войн, переселений и самой необходимости выживания. Всю историю человечества шёл этногенез: одни народы растворялись в других, дробились, объединялись, переселялись. Особенно ярко это видно на примере Великого переселения народов — кровавого, длительного и во многом стихийного процесса.
 
Обычаи и правила тоже задавали человеку жёсткий каркас самоопределения. Ты рождался уже внутри некоторого мира и понимал, кто ты, кому принадлежишь и где проходят границы допустимого. Со временем живой смысл части традиций отмирал, а некогда живая плоть каменела и превращалась в ограничитель, иногда и в тюрьму.
 
Стены начали рушиться, и человеку в лицо ударил свежий воздух свободы. Вместе с этим появилась возможность конструировать самоидентификацию: выбирать, кем себя считать, к чему принадлежать, какие ценности признавать своими.
 
Вот только это пространство свободы досталось человеку, сознание которого уже оказалось сильно фрагментировано. А признаки самоидентификации, вырванные из более цельной системы связей, стали зыбкими: соединяются, распадаются, меняют смысл, превращаются в моду и знак принадлежности. И потому становятся уязвимыми для более цельной и волевой личности.
 
Поначалу всё выглядит как огромная игровая площадка: выбирай, пробуй, меняй, ты можешь быть кем угодно.
 
Но пока мы перебираем этот ассортимент самоопределений, всё больше реальных рычагов жизни оказывается за пределами игры. Началось это задолго до цифровизации. Значительную её часть стала брать на себя бюрократическая машина: решения и рутинные процессы всё чаще передавались учреждениям и безличным процедурам.
 
Цифровизация стала технологическим продолжением того же процесса. Она ускорила передачу решений и сделала её почти незаметной. Всё больше процессов переводится в цифру, всё больше решений отдаётся алгоритмам, корпоративным правилам, рынку и автоматизированному контролю.
 
Поле символических свобод при этом может расширяться. Только вместе с ним сужается область, где человек способен определять правила игры: кто принимает решения, кто контролирует инфраструктуру и какие варианты завтра останутся доступными.
 
Ты можешь бесконечно выбирать, кем себя назвать, но всё меньше способен влиять на само пространство этого выбора. Потому что твоя самоидентификация всё сильнее отрывается от реальности и от собственной сущности. Она становится номинальной: уже не является ни продолжением тебя самого, ни продолжением совокупности воль, способных действительно менять мир.

А выбирать бесконечно тяжело. Человек ошибается, обжигается, разочаровывается — и постепенно начинает искать кого-нибудь, кто поможет ему наконец определиться.
 
Рядом очень кстати оказывается сильная личность или группа людей, способная усесться на эту машину и уже не просто играть по правилам, а менять их, превращая систему в инструмент собственной воли.
 
— А вы случайно не знаете, кем мне лучше быть?
— Конечно знаю. Ты можешь быть духоскрепным победителем печенегов. А можешь — стражем добра на последнем форпосте у границы орочьего Мордора. Выбирай.
— Ух ты! Ура!
— Вот и прекрасно, мой мальчик. А теперь беги и убей пару печенегов во славу Гондора.
— Нет, я хочу быть эльфийским рейнджером, который охотится на орков.
— Да-да, мой мальчик, конечно. Будь кем хочешь. Просто иди и убей их. А я потом приду и заберу то, что от них останется.
 
И здесь круг замыкается. Человек, освободившийся от старого мира предписанных ролей, начинает добровольно отдавать право выбора новой воле — уже не роду, общине или традиции, а человеку, организации, идеологии или системе, которую к этому моменту уже успели оседлать те самые добрые люди, сделав её продолжением собственной воли.
 
В какой-то момент уже не ты определяешь, кем можно быть. Тебе предлагают каталог. Потом каталог сокращается, вчерашний правильный выбор становится неправильным — и ты вновь ищешь кого-нибудь, кто объяснит тебе, кто ты теперь.
 
А дальше всё зависит от судьбы этой воли. С её исчезновением построенный ею мир может рассеяться как морок, оставив человека голым перед реальностью. Как, впрочем, и произошло с миллионами граждан исчезнувшего СССР. Или на её место приходит другая воля, как после распада Союза, — и переделывает оставшееся пространство под собственные нужды.
 
И, пожалуй, самое ироничное здесь в том, что всё начинается с желания наконец стать свободным.

Начало.
 
Казалось бы, различение народов, культур и этносов тоже представляет собой разделение единого человечества на части. Только органическое целое именно так и устроено: оно состоит из различного.
 
У человека есть мозг, сердце, печень, желудок. Каждый орган имеет собственную форму, функцию и место, и именно благодаря этому различию они вместе образуют живого человека.
 
С культурами происходит примерно то же самое. Они никогда не существовали в герметичных банках, хотя, конечно, случались и исключения: народы переселялись, торговали, воевали, заключали браки, заимствовали слова, одежду, музыку, богов, технологии. Живая культура способна принимать чужое, перерабатывать его внутри собственного строя и сохранять при этом узнаваемую форму.
 
Проблема начинается тогда, когда исчезает сама структура различий.
 
Представим, что нам вдруг не понравилось, что у человека печень отдельно, мозг отдельно, сердце отдельно. Начались бы рассуждения, почему один орган занимает одно место, другой — другое, почему каждый выполняет именно свою функцию. И ради окончательного смешения мы пропустили бы человека через промышленный блендер, тщательно перемешали содержимое, а затем залили получившуюся массу в красивую силиконовую оболочку прежней формы.
 
Формально всё на месте.
 
Ничего не потеряно.
 
Даже распределено исключительно равномерно.
 
Только это уже не человек. Он странно пахнет и, кажется, начинает разлагаться.
 
Примерно такое чувство иногда возникает и от этих фэнтезийных миров. В них множество культурных признаков, лиц, костюмов, биографий, но всё это плохо образует внутреннюю структуру мира. Внешние различия множатся, а внутренний строй выравнивается. Эльф, человек, нуменорец, айилец могут выглядеть совершенно по-разному, но переживают себя, говорят о себе и объясняют собственные проблемы языком одного современного мегаполиса.
 
Получается вроде бы попытка гомогенизации общества, приведения его к некой общей форме, но на деле выходит простое смешение, в котором вся эта субстанция постепенно начинает сворачиваться и распадаться на фракции, как прокисшее молоко.
 
А что при этом даёт нам органическое многообразие? У эльфа и человека может быть совершенно разное отношение ко времени и смерти. У гнома и эльфа — к памяти, ремеслу, собственности, прекрасному. У разных человеческих народов — к семье, власти, чести, долгу. Поэтому переход границы в хорошем эпическом мире означает попадание в пространство, где привычные тебе правила уже не работают.
 
И вот этого в упомянутых мной сериалах почти не осталось.
 
Вместе с этим исчезает и один из важнейших элементов путешествия героя — сама граница, переход через которую предопределяет его трансформацию, взросление, перерождение. Исчезают привратники, исчезает испытание готовности эту границу пересечь. Всё постепенно превращается в единое пространство психологического тренинга — огромный торговый центр, в котором рядом расположены аттракционы, бизнес-офисы и комнаты для групповой терапии.
 
Война становится фоном личной травмы. Распад государства — обстоятельством семейного конфликта. Конец эпохи — пространством для эмоциональной арки персонажа.
 
И при всей этой индивидуализации в калейдоскопе личных историй постепенно теряется сама личность. Возникает обезличивание через множественность личностей. Каждый получает обязательную рану, обязательный внутренний конфликт, обязательную историю преодоления, а в итоге перед нами всё чаще оказывается один и тот же современный человек, пропущенный через ту же культурную мясорубку, блендер и формовку, а затем переодетый в разные исторические и фэнтезийные костюмы.
 
После этого нам уже вполне профессионально показывают, как лечить последствия той самой фрагментации и смешения, которые этот мир продолжает производить.
 
В общем, возвращаясь к тому, с чего я начал: подобные сериалы интересны мне уже не только как экранизации или авторские переосмысления старых историй на современный лад. Для меня они становятся довольно точным индикатором происходящих изменений — того, как мы теперь смотрим на человека, общество и само целое.
 
«Кольца власти», «Колесо времени», да и недавно упомянутый мной сериал «Трудно быть богом» словно снимали люди поколения, выросшего уже в мире победившего Сарумана.
 
В этом, пожалуй, и заключается вся трагикомедия.

Недавно я наконец сформулировал для себя, что именно меня так раздражало в «Кольцах власти». Когда-то я уже разбирал этот сериал, довольно долго крутился вокруг Галадриэли, отдельных сюжетных решений, характеров, общей суеты происходящего. Чувствовал, что за всем этим есть какая-то более общая причина, но тогда её так и не поймал.
 
Помог мне другой сериал — «Колесо времени» по циклу Роберта Джордана. Начал смотреть и довольно быстро бросил. Сижу, смотрю на весь этот пёстрый интернационал с модными причёсками и вдруг понимаю: я уже это видел — «Кольца власти».
 
Ничего не имею против интернационала как такового, сам метис по крови. Но в какой-то момент возникает странное чувство смешения — первое слово, которое приходит на ум. Что-то от легенды о Вавилонской башне: множество лиц, происхождений, культурных признаков присутствует одновременно, но всё это почему-то плохо складывается в единый живой мир.
 
Возникает ощущение, будто отдельные люди, уверенные, что знают, каким должен быть этот мир, пытаются заново собрать однажды рассеянное и разобщённое человечество — уже через давление конфликтов, глобализации и унификации, словно сама цель предполагаемого единства заранее оправдывает средства его достижения.
 
Вселенная другая, декорации другие, события другие, а ощущение почти одно и то же. Все очень разные, красивые, особенные, у каждого своя история, свой внутренний конфликт, своя травма, свои отношения с прошлым. От этой множественности начинает рябить в глазах, а сами персонажи каким-то странным образом становятся всё менее различимыми.
 
В какой-то момент я поймал себя на мысли, что смотрю уже не эпическое путешествие, а большой совместный психотерапевтический поход. Люди выехали на природу, развели костёр и теперь по очереди вытаскивают из походных мешков скелеты из своих шкафов. Выговариваются, выясняют отношения, проговаривают травмы, учатся принимать себя и друг друга.
 
Ничего не имею и против психологов, психотерапии и вообще попыток разобраться в себе. Просто этот культурный тренд стал настолько навязчивым способом рассказывать о человеке, что начинает без разбора перекраивать под себя всё остальное, не считаясь с тем, что по пути разрушает другие формы восприятия человека и мира.
 
Периодически на героев нападают троллоки, орки, чудовища, религиозные фанатики или ещё кто-нибудь. Мир рушится, армии идут через континенты, древнее зло пробуждается, государства гибнут — всё это существует где-то рядом и становится подложкой для очередной внутренней проработки. Причина страдания героя постепенно превращается в декорацию к самому страданию.
 
И здесь я вспомнил эпизод из рассказа Гэндальфа о падении Сарумана.
 
Саруман объявляет себя Многоцветным. Его одежды, прежде казавшиеся белыми, оказываются сотканы из множества цветов и при каждом движении переливаются, смущая взгляд.
 
Гэндальф говорит, что белый нравился ему больше.
 
Саруман отвечает: белую ткань можно окрасить, белую страницу исписать, белый свет разложить.
 
И тогда Гэндальф произносит замечательную фразу: тот, кто ломает вещь, чтобы узнать, что она собой представляет, сошёл с пути мудрости.
 
Современная культура чрезвычайно хорошо научилась разбирать человека на составляющие. Травма, идентичность, тревога, самооценка, привязанность, личные границы, отношения с родителями, синдромы, механизмы защиты. Всё можно выделить, назвать, классифицировать и рассмотреть отдельно.
 
Марк Фишер писал о приватизации стресса: общественно произведённое страдание возвращается человеку уже как его личная психологическая проблема. Социальная структура постепенно уходит из поля зрения, а перед нами остаётся отдельная единица, которую требуется лечить, адаптировать, научить лучше справляться с происходящим.
 
Общество производит тревогу, выгорание, одиночество и ощущение бессмысленности в промышленных масштабах, а затем рассматривает каждого пострадавшего отдельно.
 
Белый свет разложен на спектр.
 
Продолжение…

Как изменимся мы, когда изменится мир

Навье—Стокс взят ИИ.

Что это значит? OpenAI заявила о решении одной из самых знаменитых задач человечества. Уравнения Навье—Стокса описывают течение жидкостей и газов и применяются при создании самолетов, прогнозировании погоды, в медицине. Практические задачи люди давно умеют решать численно, на компьютерах. Но OpenAI заявила даже не способ описать любое течение, а лишь контрпример, когда при плавном воздействии на жидкость возможен неограниченный рост ее скорости. Тогда в чем же прорыв?

Прорыв не в том, что это сделал ИИ — для тех, кто следит за развитием ИИ, такие новости уже часть естественных ожиданий. Токены постепенно становятся столь же важны для науки, как и телескопы или коллайдеры.

Главное в этом событии — это изменения, к которым оно приведет через десять, сто лет. Каким станет этот мир?

Во-первых, дефицитом станут не ответы, а вопросы. Нам все время твердили, что идеи, даже хорошие, — это ничто, реализация — всё. (Отчасти потому что ресурсы для реализации находились в руках тех, кто это заявлял.) Но реализация становится все дешевле и проще. Я не знаю, написана ли уже фэнтези, в котором герой с бедной фантазией получает неограниченную возможность исполнять желания, но для героя это будет самый страшный хоррор. Ощутить свою исчерпанность, ощутить свою одинаковость с миллионами, хотя раньше думал про уникальность — это трагедия.

Миллионы советов о том, чему учить детей в эпоху ИИ, мечутся от софт-скиллов или критического мышления до математики и культуры. Но зачем софт-скиллы нужны потерянному маленькому человеку, который не знает, что делать? Зачем считать критическое мышление или математику главными навыками, когда ИИ делает это быстрее и лучше?
Чтобы ощущать себя человеком, уже недостаточно быть прокачанным и причесанным приматом.
Человек в эпоху ИИ — это тот, кто способен порождать смыслы. Тот, кто может задавать вопросы, о которых раньше никто не думал. Тот, кто может видеть общее и закономерности там, где другие видят лишь частности.

Знаете, что считал самым ценным в обучении великий математик Владимир Арнольд? Что он узнал от своего учителя Ивана Петровского и нес дальше?
Самое главное, что ученик должен узнать от учителя — что некоторый вопрос еще не решен. (Дальнейший выбор вопроса из нерешенных — дело самого ученика. Выбирать за него задачу — всё равно, что выбирать сыну невесту.) Вдумайтесь, учитель годами работает с учеником, но главное его наследство — не методологии, не навыки ученика, и уж тем более не воспитательные порывы, а вопросы, которые он оставляет ученику.

А какие вопросы вы оставите после себя? Я рискну утверждать, что масштаб человека часто соразмерен величине вопроса, за который он берется и который оставляет после себя. И это не только про обучение. Любая работа, по найму или на себя, начинается с вопросов и заканчивается ими.

В первом потоке челленджа «Включи новизну!» я добавил несколько упражнений на умение задавать вопросы. Они многим давались не сразу. Потому что вопрос — это способ двигать познание, находить несогласованности в понимании мира, трещины в объяснениях, неочевидные взаимосвязи. А мозг сопротивляется изменениям картины мира, и особенно сильно — когда включается страх потери привычного себя. И надо набраться достаточной смелости и отваги, чтобы увидеть и задать себе по-настоящему глубокие вопросы.

Во-вторых, мир станет заметно понятней. Не только мир природы, но и наш, человеческий мир. Вы сможете прогнозировать, как поведут себя сотрудники компании в какой-то ситуации, при каких условиях соседи поддержат начинание, сможете понять, как стать успешным в своей профессии — чего не хватает и как это исправить.

Представьте мир, в котором у физиков или социологов есть 99% ответов, причем в яркой форме фильмов и картинок. Всем известно, и что происходит, и как что-то сделать.

И тогда главным вопросом останется «зачем?», потому что он порождает смысл. Именно поиску ответа на него стоит учить детей. И задавать его себе, снова и снова.

Ездил вчера к матери по делам. Вдоль дороги увидел множество баннеров, где разные, совершенно неизвестные мне тётеньки и дяденьки соседствовали со всяко-разными словами про будущее, про слово и дело, про то, что они «могут и больше» — если я, конечно, правильно успел прочитать. В общем, в этот момент глаза у меня превратились в круглые шарики, и в голове возникла только одна мысль: «Больше?! НИ-НА-ДА!»
 
И появилось какое-то странное ощущение, которое я долго не мог, да и сейчас не могу толком выразить словами. Но всё же попробую. Это было чувство сродни неуместности. Там вообще всё казалось неуместным: слова — по отношению к изображениям, изображения — по отношению к словам, да и сами эти люди со всеми ничего не значащими словами — по отношению к окружающему миру.
 
«Лучше бы я вас никого никогда не видел и вообще никогда о вас не знал», — подумал я.

Есть в Евангелии один сюжет, который в последнее время стал казаться мне удивительно современной притчей. Не в богословском смысле — я сейчас вообще не собираюсь толковать Писание, — а просто как образ, через который можно посмотреть на некоторые явления нашей общественной жизни.
 
Христос встречает бесноватого и спрашивает имя нечистого духа.
 
«Легион имя мне, потому что нас много».
 
Затем бесы просят позволить им войти в пасущееся неподалёку стадо свиней. Получив позволение, они выходят из одного человека, входят во множество животных — и всё стадо устремляется с кручи в море.
 
Меня здесь зацепила сама последовательность.
 
Сначала множество демонов заключено в одном человеке.
 
Потом оно получает множество тел.
 
И эти тела начинают двигаться как одно целое — прямиком к обрыву.
 
Если на время убрать мистику, получается довольно выразительная модель того, как иногда распространяются идеи.
 
Бывает человек чрезвычайно талантливый, харизматичный, иногда почти гениальный — и одновременно внутренне совершенно не цельный. Его могут раздирать страхи, обиды, мания величия, травмы, навязчивые представления. У обычного человека всё это, скорее всего, осталось бы его личным несчастьем. Но талант даёт редкую способность придать собственному внутреннему хаосу форму.
 
Он способен собрать из него цельную картину мира, подобрать для неё убедительный язык, объяснить через неё прошлое и настоящее, указать виновных и предложить образ будущего. То, что прежде существовало лишь как личный внутренний разлад, постепенно превращается в систему, которую уже могут воспринять другие.
 
И вот уже то, что прежде мучило одного человека, начинает жить в тысячах других.
 
Причём он вовсе не обязательно сознательный обманщик. Возможно, он верит в сказанное сильнее всех остальных. Его личные демоны просто оказались достаточно убедительно сформулированы, чтобы стать общественными.
 
Однако существует и другая фигура.
 
Человек, который сам прекрасно понимает, что демоны — не его.
 
Он не обязан верить в распространяемую идею, ненавидеть назначенного врага или ждать обещанного конца света. Ему достаточно знать, какие страхи, унижения, надежды и обиды уже существуют среди людей и каким образом их можно связать в одну историю.
 
Тогда идея превращается уже не в веру, а в оружие.
 
И здесь мне вспомнился другой старый сюжет. Полиэн в «Стратегемах» рассказывает, как при осаде Мегары защитники обмазали свиней смолой, подожгли и пустили навстречу боевым слонам Антигона. Обезумевшие от боли животные с визгом понеслись вперёд, слоны испугались и смешали строй. История поздняя и к подобным античным рассказам, конечно, стоит относиться осторожно, но сам образ великолепен.
 
Потому что такое оружие движется не благодаря дисциплине.
 
Оно движется благодаря собственному ужасу.
 
Ему не надо объяснять маршрут и отдавать приказ на каждом перекрёстке. Нужно поджечь — и первоначально направить.
 
С человеческими массами иногда пытаются поступать примерно так же.
 
Не заставить миллион человек подчиниться, а сделать так, чтобы миллион человек сам захотел бежать в нужную сторону. Дать смутному страху имя, обиде — виновника, тревоге — объяснение, ненависти — нравственное оправдание. После этого люди уже способны сами распространять нужные слова, убеждать соседей, преследовать сомневающихся и подталкивать друг друга вперёд.
 
Но у такого оружия есть свойство, о котором обычно забывает тот, кто решил им воспользоваться.
 
Горящее стадо плохо управляется.
 
Идея, выпущенная в общество как инструмент, постепенно обрастает собственными пророками, фанатиками, карьеристами, святыми текстами, запретами и критериями верности. И в какой-то момент человек, который ещё вчера цинично использовал её против противника, обнаруживает, что теперь уже сам обязан ей соответствовать.
 
Он думал, что управляет Легионом.
 
А Легион тем временем получил тело.
 
И пожалуй, именно эта часть евангельского образа кажется мне самой важной: после переселения демонов стадо никто не гонит к морю.
 
Оно бежит само.
 
Наверное, поэтому так важно следить не только за тем, какие идеи мы считаем истинными или ложными, но и за тем, какие из них вообще допускаем жить внутри себя.
 
Потому что далеко не всякая мысль остаётся инструментом в наших руках.
 
Иногда мы слишком поздно замечаем, что уже сами стали её руками и ногами.
 

Видишь ли, уважаемый Тенирус, я бы начал ещё на один шаг раньше.
 
Мне кажется, мы слишком часто возлагаем надежду на хорошие книги, правильные идеи и найденные наконец ответы. Будто достаточно человеку прочитать несколько умных авторов, понять устройство общества, узнать, как работает власть, психология, экономика или коллективное действие, — и он постепенно станет более свободным и субъектным.
 
К сожалению, ничего подобного не гарантировано.
 
Можно быть чрезвычайно начитанным человеком и при этом обладать огромным ЧСВ, снобизмом и целым выводком самых разнообразных тараканов. Более того, знания прекрасно умеют обслуживать всё это хозяйство. Человек находит «самый истинный путь», после чего каждый, кто сомневается в его истинности, рискует получить по сусалам.
 
Мне встречались люди гораздо более начитанные, чем я. Своей эрудицией они без труда могли заставить меня почувствовать себя школьником, а затем совершенно спокойно начинали рассуждать в духе «вернуть полётные задания». Огромный запас знаний прекрасно уживался у них со странными представлениями о мире, непомерным самомнением и полным беспорядком в собственной жизни.
 
Поэтому хорошую книгу можно прочитать и не увидеть в ней не то что фигу — вообще ничего. Просто положить ещё несколько умных тезисов на склад, а потом доставать их оттуда в нужный момент и бить ими окружающих по голове в чатосрачах, поддерживая своё эго хотя бы на сетевых ристалищах.
 
То есть проблема начинается раньше книги.
 
Как ты сам понимаешь уже, мы ищем то, чего нам не хватает. Но даже если нашли, ещё далеко не факт, что способны найденное унести.
 
Потому что руки уже заняты.
 
Каждый из нас тащит множество чемоданов без ручки: призраки величия СССР, хруст французской булки Российской империи, несостоявшуюся демократию девяностых, исторические обиды, несбывшиеся возможности, старые поражения и победы, которые почему-то продолжают требовать от нас эмоционального участия спустя десятилетия и столетия.
 
Просто вдумайся, сколько человеческой жизни уходит на охрану останков давно исчезнувших миров. Сколько времени люди отдают спорам о том, кто был прав в 1917-м, 1937-м, 1991-м, кто предал империю, кто спас страну, кто уничтожил великое будущее и при каком мёртвом устройстве мы сегодня жили бы счастливее.
 
Историю, разумеется, нельзя забывать. Но история должна оставаться знанием. Информацией к сведению. Она не обязана становиться частью нашей личности.
 
Мёртвое не должно постоянно требовать жертвы от живого.
 
Мы ведь умудряемся не только помнить прошлое, но и отождествляться с ним. Человек, родившийся через полвека после события, внезапно говорит «мы победили», «нас предали», «у нас отняли», словно лично стоял там с винтовкой, подписывал договор или терял имение.
 
А затем эти призраки начинают определять, кого он любит, кого ненавидит, чего боится и какого будущего желает.
 
Причём историей дело не ограничивается.
 
Наше внимание постоянно занимают сотни конъюнктурных сущностей: угрозы, тренды, лозунги, политические персонажи, скандалы, очередные пророки близкого конца, великие разоблачения и «главные события эпохи». Совершенно неважно даже, за них мы или против. Ненависть тоже требует внимания, а значит, тоже привязывает.
 
Так постепенно человек оказывается набит чужими темами до отказа.
 
И вместо силы, знания и опыта может приобрести только хорошо образованную беспомощность.
 
Ведь когда всё внутреннее пространство уже заставлено чужой мебелью, очередная хорошая книга чаще всего ничего принципиально не меняет. Она просто добавляет ещё один шкаф.
 
Поэтому мне кажется важным одно довольно жёсткое правило, знакомое любому, кто хоть немного занимался литературой или изобразительным искусством: не плодить сущностей. Не строить текст или композицию из случайно понравившихся элементов, а оставлять только то, что служит теме, идее и общему замыслу. И учиться без сожаления вырезать даже любимый кусок, если он этому замыслу не служит.
 
Почему бы не попробовать относиться так же и к собственной голове?
 
Не обязательно сохранять каждую однажды усвоенную идею только потому, что мы потратили на неё десять лет. Не обязательно носить каждую историческую обиду только потому, что когда-то приняли её за свою. Не обязательно продолжать внутренний спор с человеком, которого ненавидишь лишь потому, что он много лет занимает почётное место среди твоих врагов.
 
Пусть мёртвые сами хоронят своих мертвецов.
 
Наверное, прежде чем искать очередную систему, идеологию или книгу о том, как стать субъектом истории, стоит хотя бы попытаться освободить руки.
 
Но тут возникает другая трудность.
 
Если вынести из старого дома всю ненужную мебель, он некоторое время будет пустым.
 
И эта пустота вряд ли окажется приятной.
 
Человек, привыкший постоянно быть чем-нибудь заполненным — политикой, историей, обидами, борьбой, великими идеями, чужими скандалами, — очень быстро почувствует потребность снова чем-нибудь себя занять. Возникнет соблазн немедленно внести новый шкаф: новую идеологию, нового пророка, новую миссию, нового врага.
 
Вот тут и требуется, наверное, самое редкое качество: способность некоторое время прожить без готовой картины мира.
 
Не хватать первое попавшееся только потому, что страшно остаться без ответа.
 
И постепенно начать задавать другой вопрос: что из всего этого действительно необходимо мне для жизни?
 
Не что положено хотеть хорошему гражданину. Не чего требует исторический момент. Не какой набор взглядов сделает меня своим среди нужных людей. Не что мне предложили политики, рекламщики или торговцы апокалипсисом.
 
А что действительно помогает жить, понимать мир, создавать, растить детей, сохранять достоинство, помогать другим, защищаться, сотрудничать, учиться и строить что-то, способное пережить сегодняшний день.
 
И только после этого я бы переходил к твоему вопросу о коллективной субъектности.
 
Потому что объединить людей само по себе не так трудно. Человечество занимается этим несколько тысячелетий. Государство, церковь, партия, армия, корпорация — всё это успешные формы коллективной субъектности. Они способны действовать дольше жизни отдельного человека, накапливать ресурсы, ставить большие цели и заставлять тысячи людей двигаться в одном направлении.
 
Проблема лишь в том, что однажды клетка обнаруживает: она служит организму, а организм вовсе не обязательно служит ей.
 
Поэтому мне кажется недостаточным просто сделать из миллиона отдельных «зоопарков» один большой многоклеточный организм. Вопрос ведь ещё и в том, что за организм получится.
 
Мы вполне способны создать очередную социальную химеру, накормить её собственным временем, трудом, страхами и надеждами, а потом с удивлением обнаружить, что она обрела собственные интересы и теперь требует, чтобы ради них мы ещё немного потерпели.
 
Настоящий вопрос для меня поэтому звучит несколько иначе: можно ли создать коллективную субъектность, которая не уменьшает субъектность людей, из которых состоит, а увеличивает её?
 
Сообщество, после вступления в которое человек становится не более зависимым, а более способным действовать.
 
Не организм, пожирающий клетки ради собственного бессмертия, а союз людей, помогающих друг другу делать то, чего каждый поодиночке сделать не способен.
 
И вот такое объединение, мне кажется, не получится создать только на страхе перед технофеодалами, на тоске по СССР, на ненависти к власти, капиталу, Западу, Востоку или ещё одному назначенному врагу.
 
Оно вообще едва ли может начаться с врага.
 
Скорее с нескольких людей, которые достаточно расчистили собственный внутренний дом, чтобы наконец заметить друг друга.
 
И обнаружили, что вместе им проще жить.
 

Попалась мне сегодня красивая песня — по мотивам русского духовного стиха «Житейское море». Звучит она замечательно, особенно в исполнении Елены Фроловой (хотя я бы с удовольствием послушал и Высоцкого, но, увы...).
 
Житейское море
Играет волнами,
В нём радость и горе
Всегда перед нами.
 
Никто не поручится,
Никто не узнаёт,
Что может случиться,
Что завтра с ним станет.
 
Сегодня ты весел
И жизнью доволен.
Раздолья круг тесен,
А завтра ты болен.
Богат ты сегодня,
Пируешь роскошно,
Но волю Господню
Узнать невозможно.
 
Легко может статься,
Сроднившись с сумою,
Пойдёшь ты скитаться
С горючей слезою.
А может быть завтра
Сырая могила
Возьмёт безвозвратно
Кипучую силу.
 
Так в море житейском
Волна за волною
Сменяются резко
Под нашей ладьёю…
 
По духу это очень близко к кантате Карла Орфа «O Fortuna»:
 
О Фортуна, лик твой лунный
вечно изменяется:
прибывает, убывает —
дня не сохраняется.
То ты злая, то благая
прихотливой волею;
и вельможных, и ничтожных
ты меняешь долею.
Мощным лётом по высотам
колесо катящая,
неминучесть, нашу участь
так и сяк вертящая.
Жил я славно, но злонравно
ты меня покинула:
скрылось благо, тело наго,
вся отрада минула.
Случай правит, случай травит
нас с жестокой страстию;
в твоей власти наше счастье
и в твоей — несчастие.
Гряньте в струны песнь Фортуны,
в лад со мною сетуя:
всё, что ложно, ненадёжно,
слейте с песней этою!
 
И что любопытно: их объединяет не только настроение, но и среда бытования. На Руси это были калики перехожие — странники, паломники, нищие и слепые бродячие певцы, знакомые нам по былинам (вспомним хотя бы Илью Муромца). В средневековой Европе — ваганты, или голиарды: странствующие клирики, школяры, студенты, переходившие из одного университета в другой.
 
А вот ещё удивительная штука — человеческая память. Сразу же вспомнился эпизод из романа «Человек, который смеётся». Там компрачикосы (тоже, кстати, люди большой дороги), спешно покидая Англию на урке «Матутина», бросают маленького Гуинплена на берегу Портленда. А вскоре сами терпят кораблекрушение — описанное невероятно сильно и драматично. Да и разве сам роман Гюго не воплощает ту же идею этого духовного стиха?
 
Или взять философию Мефистофеля из «Фауста» («часть той силы, что вечно хочет зла, но совершает благо») — чем она принципиально отличается от философии Урсуса?

Но и на этом память не остановилась — всплыла ещё одна, совсем уж сногсшибательная песня: «Буря море раздымает», относящаяся к петровской эпохе. Её называют «навигацким кантом», потому что она связана с рождением русского военного флота и морскими походами.
 
Буря море раздымает,
А ветр волны подымает:
Сверху небо потемнело,
Кругом море почернело,
Почернело.
В полдни будто в полуночи,
Ослепило мраком очи:
Одна молнья-свет мелькает,
Туча с громом наступает,
Наступает.

Насладитесь исполнением.
 
Простите за этот поток мыслей — просто не мог не поделиться. Но, чёрт побери, ведь это прекрасно! Какое удивительное древо воспоминаний порождает разум. И мне кажется, эта незатейливая житейская философия скоро вновь обретёт для нас ту же остроту, что и в те времена, когда подобные песни рождались.
 
P.S. Мне кажется, здесь кроется универсальный рецепт жизни.
 

Листва ещё зелёная, но уже видно, как Творец замешивает краски и в своей творческой небрежности окропляет листву каплями позолоты.

Как мучительно расставаться с домом перед каждой вахтой — но понимание того, как остро ты любишь его, приходит только с возвращением. Возможно, именно в этом контрасте между тоской об утраченном и восторгом обретения и умещается само чувство жизни, сама любовь.

Ну вот я и вернулся домой. Меня тут же встретил банный дух недалеких поселков, и волна мурашек пробежала по спине. Каждый раз, прилетев, я узнаю свой родной город именно по этому разлитому в воздухе аромату. А когда ещё и предвкушаешь бабье лето...
Бабье лето... Время, когда солнечный свет становится другим — медово-золотистым. Даже воздух делается каким-то хрустальным. И вот сквозь этот хрусталь льется медовый свет. Воздушная перспектива становится четче, что ли. И листва, проходя через этот волшебный воздушный хрусталь, будто впитывает в себя медово-золотистое сияние. Господи, как же я хочу свой участок с домом и баней.

Златистый свет разлился по медовой роще,
Вплетая в душу запах деревенского костра.
И, проникая в память нашу глубже,
Он открывает дверь, где ждёт нас детская мечта.

Когда персонаж мудрее своего создателя.

Было время, когда я графоманил — ещё до знакомства с Воглером, — и, как любой графоман, мечтал написать роман. Разумеется, несмотря на большую проделанную работу, он так и не был закончен. Однако я периодически возвращался мыслями к одному из главных персонажей по имени Сатья, который стал учителем главного героя.

По задумке это существо люди с недобрыми намерениями, ориентируясь на мутные легенды о нём, хотели пробудить от тысячелетнего сна и сделать орудием реализации своих планов. Ничего оригинального — вполне стандартно и банально. По закону жанра у них ничего не получилось, но существо не стало устраивать конец света и кровавые оргии. Несмотря на могущество, оно оказалось человечным, полностью владеющим собой, видящим всё кристально ясно, видящим человека насквозь, знающим суть вещей. Но оно проснулось уже в совершенно ином мире и хотело лишь выяснить правду о том, что с ним произошло.

Через некоторое время герой, лишившийся рода и семьи, встречает его на своём пути и, не найдя никого лучше, к кому бы примкнуть, становится спутником этого существа. И вот однажды, скрытый силами существа, главный герой замечает группу солдат — своих врагов, — но к своему неудовольствию обнаруживает, как печально и сочувственно смотрит на них учитель. Он спросил, как тот может сочувствовать тем, кто убивает, на что учитель ответил, что вскоре они погибнут, так и не став ни теми, кем их убедили быть, ни теми, кем они должны были стать. Но какая-то малая часть внутри них, продолжал он, словно сторожевой пёс, привязанный на цепь к своему хозяину, пытается достучаться до него: кусает, лает — но он не слышит, потому что на месте его хозяина уже никого нет. И вот лишь мёртвое тело движется к пропасти, а верный пёс, прикованный к ноге, отчаянно цепляясь и скуля, пытается удержать его и не свалиться вместе с ним в чёрный провал небытия. Именно об этой части он скорбит.

И тут же, вспоминая отрывок из стихотворения Цветаевой «О сколько их упало в эту бездну, разверстую вдали...», вдруг понимаю: и вправду падают в неё, но в основном — лишь тела. Я слышал, что иногда перед смертью даже у людей с тяжёлыми психическими расстройствами наступает неожиданное прояснение: болезнь словно отступает, её искажающие покровы рассыпаются, и человек на короткое время становится самим собой — тем, кем он был до того, как болезнь завладела им. Но и у тех, кто всю жизнь был не собой по собственной воле, из страха или самообмана, за рассыпавшимися социальными масками может оказаться либо тот, кто должен был начать свой путь, но так и не решился, либо вовсе пустота, которая была скрыта за ними.

И вот же странно: как же я, столь далёкий от него, сумел породить этот образ? Или всё было иначе — это он, появившись когда-то на краю сознания, терпеливо вёл меня, пока я не научился видеть, а потом и понимать его по-настоящему.

«Ваша тень становится сильнее, когда вы отказываетесь развивать свои способности, слушать внутренний голос, жить в соответствии с собственными принципами и идеалами. В глубинных слоях сознания она разворачивает свою сокрушительную, хотя и внешне незаметную деятельность, сводя на нет ваши усилия и выводя вас из равновесия до тех пор, пока вы не поймёте, что должны либо умереть, либо всё-таки реализовать свои возможности, перестав противиться собственной природе. Автомобильная авария, в которую я попал несколько лет назад, преподнесла мне урок, показав опасную силу тени и обратив моё внимание на собственное состояние рассеянности и дисгармонии, что могло привести и к худшим последствиям, если бы я не нашёл способ выразить свои творческие потребности».

Кристофера Воглер

«Путешествие писателя: Мифологические структуры в литературе и кино».

Удивительно: книга Кристофера Воглера стоит первой в ряду книг, изменивших меня, но только сейчас, спустя десять лет после прочтения, я вдруг смог понять, откуда растут ноги большинства моих ошибок.

Как-то коллега поделился со мной, что чувствует себя не в своей тарелке, занимается не своим делом, стал более рассеянным и меланхоличным. В этот момент в памяти всплыл этот отрывок. Коллега невольно, неосознанно стал моим зеркалом, натолкнул меня на мысль и заставил мгновенно переосмыслить пройденный путь.

Можно по-всякому относиться к юнгианским идеям и тому подобному. Но очевидно одно: будучи не на своём месте, вы вряд ли достигнете признанного мастерства, а имея эту потребность, будете чувствовать себя неполноценным, ощущать некую вину, комплекс. В этом состоянии вы всё больше зарываетесь, ищете иллюзорные оправдания, создаёте множество масок и ролей — картонную броню, призванную прикрыть вашу наготу, но рассыпающуюся при первом серьёзном порыве ветра. Вы воюете с ветряными мельницами, не осознавая, что лишь сублимируете нереализованные порывы, вместо того чтобы наконец заняться тем, для чего вы созданы природой, к чему предрасположены.

В итоге, делая всё больше глупостей, вы строите всё более изощрённые самооправдания, «кукухосберегающие» приёмы и прятки от себя, создавая такие лабиринты с самыми разнообразными минотаврами, из которых можно не выбраться до конца жизни.

У меня складывается ощущение, что я вдруг попал в какую-то альтернативную реальность, где фарисеи и книжники решили снимать блокбастер по мотивам истории жизни Христа для финансирования торговых рядов в своих храмах.

Посмотрел трейлер нового фильма Бондарчука «Трудно быть богом» и, ей-богу, не пойму: это примитивные попытки подмаститься, мимикрировать под образы успешных западных кинополотен? Из того, что помню: тут явно натягивают личину «Дюны», в «Легенде о Коловрате» проступают черты «300 спартанцев», в «Мастере и Маргарите» — американский нуар и Готэм-сити. Список можно продолжать.

Ну почему?! Нет, понятно почему, но всё равно почему?! Почему они продолжают этим заниматься? Это какие-то каргокультовские трюки с целью вызвать успех кинокартины у зрителя.

И вот парадокс. Я как-то слышал, что Джордж Лукас называл своим учителем советского режиссёра Павла Клушанцева. То есть нашего режиссёра. Но кто, мать его за ногу, учителя наших нынешних кудесников — мне непонятно.

Однако, как известно, любая ночь сменяется рассветом. И я думаю, все наши помыслы и дела должны быть направлены на то, чтобы дожить до него или хотя бы помочь дотянуть до этого дня нашим детям. Все будет в конечном счёте хорошо.

Давайте попробуем взглянуть на тех, кто «решает», кто нужен и кто не нужен.

Первый вариант — если этот человек полностью вовлечён в тело и идеологию своей страны. Ну, скажем, фанатичен и охранителен. Он сросся с государственным мифом до такой степени, что уже не различает, где заканчивается его личность и начинается обслуживание чужого интереса. Ему не нужна правда — ему нужна вера. Любой ваш аргумент для него не информация к размышлению, а личная атака. Он не просто не хочет вас слышать — он не может. Потому что услышать — значит признать, что весь его внутренний каркас стоит на пустоте. А это для него равносильно смерти.

Второй вариант — и, как мне кажется, в подавляющем большинстве распространённый — сидящий на двух стульях: имеющий активы, обучающий детей за рубежом, да и сам всегда на низком старте. И даже в этом варианте его слова не кажутся странными. Потому что человек работает и отрабатывает своё функциональное назначение. Он не заблуждается — он цинично обслуживает систему, которая даёт ему доступ к ресурсам. Для него ваши возмущения — просто шум, который не влияет ни на его бонусы, ни на его безопасность.

Но что общего между обоими вариантами? Нет никакого смысла взывать к гласу разумности и логики, а тем более к законам науки и психологии. Первый вариант никогда вас не услышит, потому что его психика выстроена на отрицании реальности. Второй всё прекрасно понимает, но отрабатывает своё функциональное назначение, говорит что нужно и когда нужно. И в обоих случаях не может быть никакой речи о справедливости и разумности — есть только личный интерес или, если совсем прямо, деление на право имеющих и на тварей дрожащих.

И вот здесь мы сами попадаем в ловушку. Когда мы в форме упрёка приводим доводы к их нелогичности, несправедливости суждений, пагубности, мы как бы невольно имеем надежду или даже уверенность, что это мнение будет не только услышано, но и выслушано. Но нет, это невозможно. Тут просто онтологическое разделение между нами. Мы существуем в разных системах координат. Прямо как в басне про ягнёнка и волка, где устав слушать разумные контрдоводы ягнёнка на необоснованность обвинения в свою сторону, волк говорит: «Ты виноват лишь только в том, что хочется мне кушать».

Волку не нужна логика ягнёнка. Ему нужен ужин. И все попытки ягнёнка доказать свою невиновность — это лишь отсрочка, а не спасение.

Именно поэтому я и понял бесперспективность диалога на доводах разума между верхами и низами. Это не просто спор двух позиций — это встреча двух разных способов существования. И ждать, что «верх» вдруг увидит в тебе человека, — всё равно что ждать, что камень зацветёт.

И вот как только это поймут остальные, у них, возможно, появится куча свободного когнитивного ресурса — на выстраивание жизни без оглядки и вопреки наличию таких товарищей. Как если бы мы высадились на Марс и вынуждены были строить жизнь в тяжелейших природных условиях с чётким пониманием, что их милости вызывать глупо и бесполезно.

Это не про капитуляцию. Это про трезвый расчёт. Это про перенаправление энергии: вместо того, чтобы бесконечно объяснять волку, что он не прав, — изучать как вести в случае угрозы нападения волков и как себя защищать от них. Вместо того, чтобы ждать признания от тех, кто по определению не способен его дать, — создавать горизонтальные связи с теми, кто рядом и кто тоже понимает, что надеяться можно только на себя и друг на друга.

Потому что правда проста: они не услышат. Но главное — чтобы услышали друг друга мы сами. А вот в этом-то и заключается наша настоящая проблема: мы разобщены, атомизированы, это делает нашу позицию слабой. Нас разъединяют не только «волки», но и наша собственная неспособность выстроить доверие между собой, распознать в другом человека, а не конкурента за скудный корм. Если мы не научимся слышать друг друга — мы так и останемся лёгкой добычей.

Но, как мне кажется, так будет до тех пор, пока люди не столкнутся с вопросами жизни и смерти напрямую, пока не переживут потрясения, достаточные, чтобы встряхнуть по-настоящему. Покуда некуда будет уезжать. Лишь тогда, когда бегство перестанет быть вариантом, а страх за собственную шкуру перевесит иллюзии о договороспособности волков, — только тогда, возможно, мы начнём по-настоящему слышать друг друга.