Есть в Евангелии один сюжет, который в последнее время стал казаться мне удивительно современной притчей. Не в богословском смысле — я сейчас вообще не собираюсь толковать Писание, — а просто как образ, через который можно посмотреть на некоторые явления нашей общественной жизни.
 
Христос встречает бесноватого и спрашивает имя нечистого духа.
 
«Легион имя мне, потому что нас много».
 
Затем бесы просят позволить им войти в пасущееся неподалёку стадо свиней. Получив позволение, они выходят из одного человека, входят во множество животных — и всё стадо устремляется с кручи в море.
 
Меня здесь зацепила сама последовательность.
 
Сначала множество демонов заключено в одном человеке.
 
Потом оно получает множество тел.
 
И эти тела начинают двигаться как одно целое — прямиком к обрыву.
 
Если на время убрать мистику, получается довольно выразительная модель того, как иногда распространяются идеи.
 
Бывает человек чрезвычайно талантливый, харизматичный, иногда почти гениальный — и одновременно внутренне совершенно не цельный. Его могут раздирать страхи, обиды, мания величия, травмы, навязчивые представления. У обычного человека всё это, скорее всего, осталось бы его личным несчастьем. Но талант даёт редкую способность придать собственному внутреннему хаосу форму.
 
Он способен собрать из него цельную картину мира, подобрать для неё убедительный язык, объяснить через неё прошлое и настоящее, указать виновных и предложить образ будущего. То, что прежде существовало лишь как личный внутренний разлад, постепенно превращается в систему, которую уже могут воспринять другие.
 
И вот уже то, что прежде мучило одного человека, начинает жить в тысячах других.
 
Причём он вовсе не обязательно сознательный обманщик. Возможно, он верит в сказанное сильнее всех остальных. Его личные демоны просто оказались достаточно убедительно сформулированы, чтобы стать общественными.
 
Однако существует и другая фигура.
 
Человек, который сам прекрасно понимает, что демоны — не его.
 
Он не обязан верить в распространяемую идею, ненавидеть назначенного врага или ждать обещанного конца света. Ему достаточно знать, какие страхи, унижения, надежды и обиды уже существуют среди людей и каким образом их можно связать в одну историю.
 
Тогда идея превращается уже не в веру, а в оружие.
 
И здесь мне вспомнился другой старый сюжет. Полиэн в «Стратегемах» рассказывает, как при осаде Мегары защитники обмазали свиней смолой, подожгли и пустили навстречу боевым слонам Антигона. Обезумевшие от боли животные с визгом понеслись вперёд, слоны испугались и смешали строй. История поздняя и к подобным античным рассказам, конечно, стоит относиться осторожно, но сам образ великолепен.
 
Потому что такое оружие движется не благодаря дисциплине.
 
Оно движется благодаря собственному ужасу.
 
Ему не надо объяснять маршрут и отдавать приказ на каждом перекрёстке. Нужно поджечь — и первоначально направить.
 
С человеческими массами иногда пытаются поступать примерно так же.
 
Не заставить миллион человек подчиниться, а сделать так, чтобы миллион человек сам захотел бежать в нужную сторону. Дать смутному страху имя, обиде — виновника, тревоге — объяснение, ненависти — нравственное оправдание. После этого люди уже способны сами распространять нужные слова, убеждать соседей, преследовать сомневающихся и подталкивать друг друга вперёд.
 
Но у такого оружия есть свойство, о котором обычно забывает тот, кто решил им воспользоваться.
 
Горящее стадо плохо управляется.
 
Идея, выпущенная в общество как инструмент, постепенно обрастает собственными пророками, фанатиками, карьеристами, святыми текстами, запретами и критериями верности. И в какой-то момент человек, который ещё вчера цинично использовал её против противника, обнаруживает, что теперь уже сам обязан ей соответствовать.
 
Он думал, что управляет Легионом.
 
А Легион тем временем получил тело.
 
И пожалуй, именно эта часть евангельского образа кажется мне самой важной: после переселения демонов стадо никто не гонит к морю.
 
Оно бежит само.
 
Наверное, поэтому так важно следить не только за тем, какие идеи мы считаем истинными или ложными, но и за тем, какие из них вообще допускаем жить внутри себя.
 
Потому что далеко не всякая мысль остаётся инструментом в наших руках.
 
Иногда мы слишком поздно замечаем, что уже сами стали её руками и ногами.