Продолжая эти размышления, я поймал себя ещё на одной мысли.
 
Раньше идентичность и общность людей в большей степени определялись через род, общину, племя, этнос, культуру. Эти различия складывались долго — под воздействием ландшафта, хозяйственного уклада, войн, переселений и самой необходимости выживания. Всю историю человечества шёл этногенез: одни народы растворялись в других, дробились, объединялись, переселялись. Особенно ярко это видно на примере Великого переселения народов — кровавого, длительного и во многом стихийного процесса.
 
Обычаи и правила тоже задавали человеку жёсткий каркас самоопределения. Ты рождался уже внутри некоторого мира и понимал, кто ты, кому принадлежишь и где проходят границы допустимого. Со временем живой смысл части традиций отмирал, а некогда живая плоть каменела и превращалась в ограничитель, иногда и в тюрьму.
 
Стены начали рушиться, и человеку в лицо ударил свежий воздух свободы. Вместе с этим появилась возможность конструировать самоидентификацию: выбирать, кем себя считать, к чему принадлежать, какие ценности признавать своими.
 
Вот только это пространство свободы досталось человеку, сознание которого уже оказалось сильно фрагментировано. А признаки самоидентификации, вырванные из более цельной системы связей, стали зыбкими: соединяются, распадаются, меняют смысл, превращаются в моду и знак принадлежности. И потому становятся уязвимыми для более цельной и волевой личности.
 
Поначалу всё выглядит как огромная игровая площадка: выбирай, пробуй, меняй, ты можешь быть кем угодно.
 
Но пока мы перебираем этот ассортимент самоопределений, всё больше реальных рычагов жизни оказывается за пределами игры. Началось это задолго до цифровизации. Значительную её часть стала брать на себя бюрократическая машина: решения и рутинные процессы всё чаще передавались учреждениям и безличным процедурам.
 
Цифровизация стала технологическим продолжением того же процесса. Она ускорила передачу решений и сделала её почти незаметной. Всё больше процессов переводится в цифру, всё больше решений отдаётся алгоритмам, корпоративным правилам, рынку и автоматизированному контролю.
 
Поле символических свобод при этом может расширяться. Только вместе с ним сужается область, где человек способен определять правила игры: кто принимает решения, кто контролирует инфраструктуру и какие варианты завтра останутся доступными.
 
Ты можешь бесконечно выбирать, кем себя назвать, но всё меньше способен влиять на само пространство этого выбора. Потому что твоя самоидентификация всё сильнее отрывается от реальности и от собственной сущности. Она становится номинальной: уже не является ни продолжением тебя самого, ни продолжением совокупности воль, способных действительно менять мир.

А выбирать бесконечно тяжело. Человек ошибается, обжигается, разочаровывается — и постепенно начинает искать кого-нибудь, кто поможет ему наконец определиться.
 
Рядом очень кстати оказывается сильная личность или группа людей, способная усесться на эту машину и уже не просто играть по правилам, а менять их, превращая систему в инструмент собственной воли.
 
— А вы случайно не знаете, кем мне лучше быть?
— Конечно знаю. Ты можешь быть духоскрепным победителем печенегов. А можешь — стражем добра на последнем форпосте у границы орочьего Мордора. Выбирай.
— Ух ты! Ура!
— Вот и прекрасно, мой мальчик. А теперь беги и убей пару печенегов во славу Гондора.
— Нет, я хочу быть эльфийским рейнджером, который охотится на орков.
— Да-да, мой мальчик, конечно. Будь кем хочешь. Просто иди и убей их. А я потом приду и заберу то, что от них останется.
 
И здесь круг замыкается. Человек, освободившийся от старого мира предписанных ролей, начинает добровольно отдавать право выбора новой воле — уже не роду, общине или традиции, а человеку, организации, идеологии или системе, которую к этому моменту уже успели оседлать те самые добрые люди, сделав её продолжением собственной воли.
 
В какой-то момент уже не ты определяешь, кем можно быть. Тебе предлагают каталог. Потом каталог сокращается, вчерашний правильный выбор становится неправильным — и ты вновь ищешь кого-нибудь, кто объяснит тебе, кто ты теперь.
 
А дальше всё зависит от судьбы этой воли. С её исчезновением построенный ею мир может рассеяться как морок, оставив человека голым перед реальностью. Как, впрочем, и произошло с миллионами граждан исчезнувшего СССР. Или на её место приходит другая воля, как после распада Союза, — и переделывает оставшееся пространство под собственные нужды.
 
И, пожалуй, самое ироничное здесь в том, что всё начинается с желания наконец стать свободным.