«Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»
Этот вечный конфликт, эта борьба за обладание индивидом и обществом, находит своё самое точное отражение не только в мифологическом странствии героя, но в устройстве самого человека. Классические модели внутреннего мира, от платоновской колесницы до фрейдовского всадника, слишком оптимистичны на мой взгляд в своей вере в разум, представляя его если не хозяином, то отдельным стратегом. Но метафора всадника упускает очень важный нюанс — в отличие от нашего Я, всадник может спешиться. Наше сознание намертво приковано к биологии. Поэтому реальность куда драматичнее: человек — это не наездник, а сиамский близнец в паре с тем самым внутренним Зверем: две головы, одно тело, общая кровь.
Зверь — это быстрые, древние программы инстинктов, страха, доминирования, слепая, но целесообразная сила выживания. Человек — медленная, рассудочная надстройка, умеющая говорить и строить теории, та самая аномалия сознания. И здесь метафора сиамских близнецов находит любопытный резонанс с научной гипотезой, согласно которой современное мышление и язык могли возникнуть в результате внезапной (разумеется, внезапность — это утрирование) генетической мутации около 70 000 лет назад. В свете нашей аллегории это выглядит как биологический сбой: к исправно работающему животному мозгу «довесили» новый этаж, фундаментально не перестраивая остальное под новое. Мы получили в дар мир воображения, но остались до конца жизни прикованы к древнему сожителю.
И разум чаще всего в этом «союзе» играет отнюдь не роль судьи. Как показал Даниэль Канеман, наша логическая система в вопросах эмоций ведёт себя как ленивый адвокат. Она не ищет истину, а подбирает оправдания уже принятым импульсивным решениям, обеспечивая внутреннюю когерентность. На практике это выглядит так: Зверь рождает импульс «хочу», «боюсь» или «ненавижу». А Человек, наше «Я», тут же включается в работу, мастерски облачая этот порыв в тогу высокой морали, оборачивая его в мощные символы — кресты, флаги, идеи — и подводя под него философские основания. Так потребность в доминировании и агрессии была облагорожена. Зверь, вооружённый безмерной изобретательностью разума, получил возможность убивать не только ради пищи, но и ради абстракции.
Таким образом, вечная борьба, составляющая суть Мономифа, разворачивается не только вовне но и внутри. И если наше «Я» — это аномалия, стремящаяся к субъектности, то её бессилие перед Зверем, особенно усиленное давлением обстоятельств или среды, ведёт к закономерному финалу: «Я» становится его адвокатом. И тогда, в довершение всего, оно превращается в высокотехнологичную надстройку, делающую из древнего хищника — хищника абсолютного, суперхищника.