Жизнеутверждающий пост

Как-то попалась мне книга «Танатонавты» Бернара Вербера. Я её, по своему обыкновению, слушал в аудиоформате. И, о какой подарок, озвучивал её, кажется, актёр дубляжа, чей голос я привык слышать во французских фильмах. А французское кино у меня всегда ассоциировалось с хорошей, красивой комедией. Оттого вполне серьёзная и одновременно по-французски ироничная книга производила впечатление, будто слушаешь французскую трагикомедию. Да и слог автора к этому располагал.

Великолепная книга, скажу я вам. Причём её великолепие я всё яснее осознаю с каждым месяцем. А главные герои, Мишель Пэнсон и в особенности Рауль Разорбак, своей философской безбашенностью напомнили мне Василевского. Даже странно, что он её до сих пор не прочитал.

Так вот, встретилось мне там одно любопытное выражение:

«Нет ничего более естественного, чем выискивать предлог, чтобы выжить».

Долго же я вертел его и так и этак, пытаясь разоблачить, опровергнуть, найти какой-нибудь изъян. Оно засело во мне подобно раздражающей песчинке, которую я непременно хотел покрыть философским перламутром.

А потом подумал: почему бы попросту не признаться самому себе, что я и сам очень долго только и делал, что выискивал предлоги, чтобы выжить? И что, собственно, заставляло меня искать эти предлоги?

Полагаю, немалую роль здесь сыграло давление социального во мне. Ведь у нас как-то принято воспевать самопожертвование, героизм, готовность отдать жизнь ради чего-то большего. А желание сохранить собственную жизнь, особенно когда обстоятельства требуют обратного, легко оказывается чем-то постыдным. Вот и приходится прятать своё слабое нутро от этого социального давления, облекая простое и естественное желание жить в красивые философские оправдания. Покрывать ту самую песчинку перламутром.

Какая ирония! То, что мы привыкли считать высоконравственным и едва ли не божественным, то, что порождает в нас чувство долга и долженствования, одновременно может служить орудием зла и лжи.

Да, будь я отцом лжи, я бы непременно так и поступил. Соорудил бы из высоконравственного долженствования тиски социального давления, чтобы выжимать из слабых людишек ложь. Чтобы они исторгали её из себя, облекались в неё и постепенно сами становились её воплощением. И, конечно, позаботился бы о том, чтобы каждый из них был совершенно убеждён, что служит благим целям, а вовсе не мне.

И я думаю, что это очень важно. Потому что нет ничего более скверного и вредного, чем лгать самому себе и постепенно облекаться в собственную ложь. Лучше иметь дело с настоящим в себе, каким бы постыдным и порицаемым оно ни казалось перед лицом воображаемого общества, этого внутреннего социального демона.

И когда между тобой и этим настоящим уже не останется никакой лжи, никакой потайной каморки, куда можно сбежать от самого себя, возможно, тебе станет гораздо легче принять даже собственную смерть. Быть смелее, действовать решительнее, обходясь без философствований, в самой сердцевине которых прячется что-то, отдающее гнильцой разлагающегося трупа.

Однажды я задумался, насколько в действительности боюсь смерти и на что готов пойти, чтобы выжить. И не смог найти ответа. Хотя подозреваю, что, не будь у меня семьи, только бы меня и видели — скорее всего, я бы уже сверкал тапками в безопасном направлении. Этот вопрос следовало бы задать себе ещё до того, как я обзавёлся семьёй. Теперь всё заслоняют жена и дети. Мне трудно представить свою жизнь без них и ещё труднее — ту боль, которую я могу причинить им собственной смертью.

И как теперь разобраться, очередное ли это оправдание моего желания выжить или действительно то, о чём размышлял Альбер Камю в «Мифе о Сизифе»? Тот самый смысл, ради которого стоит жить, утрата которого равносильна смерти. И ради защиты которого ты будешь выискивать все возможные предлоги, даже если однажды придётся поставить на карту собственную жизнь. В конечном итоге даже мысль о возможности отбросить копытца находится позади привязанности и любви.

Обыкновенная любовь и добрый уют, который мы выстроили вместе. Собственно, я уже давно признался себе, что это всё, что мне по-настоящему было нужно. Любовь, как писал Вербер, — величайший акт эгоизма. Ну что же, пусть будет так. Но он, по крайней мере, величайший и настоящий. А всё остальное — либо наносная мелкая ложь, либо потуги моей творческой неврастенической натуры.