Сама возможность спрятаться — физически или в собственной голове, но особенно в голове — чрезвычайно коварная пакость. Я понял это лишь недавно: чем дольше живёт такая привычка, тем труднее из неё выбраться. Почти невозможно вообразить, насколько онтологична и глубинна эта ловушка. Трудно переоценить — и так легко спутать с наличием места, где можно передохнуть, зализать раны, перезагрузиться. Она создаёт убежище: место, куда можно спрятаться, как ребёнок, где тебя заботливо укроют пледом.

Вот эти уютные картинки: мягкие креслица и кроватки, пухленькие румяные человечки, укрытые тёплыми клетчатыми пледиками и исторгающие сердечки; желание упасть в кровать и раствориться в ней; томные воздыхания современного мещанства о том, что оно вдруг оказалось посреди жёсткого мира, который может его убить, или лишь тыквенного рафа. Всё это может постепенно поглощать и погружать в сон, словно в великое разрыхление и одержание. Оно неимоверно притягательно, соблазнительно, но обманчиво: легко подбирает ключ к сердцу и рассудку, постепенно размягчая и разрыхляя, делая тебя удобрением. Оно превращает тело и разум в губчатую, податливую массу.

Мне встречалось множество мемов о нормальных и ненормальных годах. Конфликт породил целый ряд однотипных шуток: побитый символ года передаёт эстафету следующему. Или мемы, где обычный человек, ещё априорно пребывающий в защищённом пространстве, опосредованно — в основном через экран — сталкивается с ужасами войны, ковида, конфликтов. «Э-э, жизнь, что происходит? Ты пьяна?» Ещё недавно я и сам был вовлечён в это осмысление, но меня не оставляло ощущение какой-то ненормальности — нет, странности. Наш уютный мир — данность, в которую врывается иной мир, опасный и неадекватный, как абсурд. Но это не абсурд. Абсурд как раз в том, что этот безопасный мир существует посреди дикого леса. Я не к тому, что его не должно быть вообще, а к тому, как, в каких условиях и вследствие чего он существует.

Как-то я шёл в весьма подавленном настроении из-за бытовых забот и нужды. Сверху — дождь, пасмурно, классика. И вот, когда на меня опять напала серо-зелёная, обшарпанная, как унылые казённые здания, тоска, я захотел просто пойти лечь в кровать, посмотреть что-нибудь жизнеутверждающее с горячим кофе. Это тёплое ощущение сладостно окутывало, как медленное погружение в тёплую ванную, в процессе которого сам себе говоришь: всё, что ты сейчас запланировал, лучше отложить; лучше кофе и тёплая кроватка. Но оно напоролось на чёткую и острую уверенность — знание, что это уже было много раз и с каждым разом усугубляло моё положение, сужая «спасительный остров», как при постепенном наводнении. И я разозлился, вскипел, как на наглое и беспардонное посягательство на мою жизнь. «Да, всё вокруг серое, унылое, казённое и обшарпанное, и нет ничего, кроме этого, нет никаких тёплых кроватей и жизнеутверждающего, а я — ржавый кривой гвоздь в старой доске посреди промышленных унылых развалин. И всё, это данность, и нет никакой иной». И вдруг это ощущение отступило. Не было его на второй и третий день, и я даже немного удивился, мысленно пощупал себя: странно, неужели?

Оно исчезло так, будто его буквально не было, — лишь лёгкий осадочек напоминал, что оно было. Разумеется, вокруг не было никаких промышленных развалин, и всё было не так плохо, как мне казалось, и дождь был вполне как дождь, как то, что и должно быть. Но не было уже и того наваждения-морока, которое, собственно, и искажало восприятие, усиливая чувство уныния на контрасте с тёплой кроватью и кофе, на контрасте с иллюзией. И вот в этом, наверное, самое коварное коварство — его в действительности трудно измерить словами. И от него нужно шарахаться ровно так же, как Гэндальф — от маленького колечка, жёлтой блестящей прелести. Нет, не искушайте больше меня, я слишком хорошо знаю, что оно может мне предложить и в действительности дать.