Изучая исторические материалы и события, которые приходится рассматривать рядом с фольклором и мифологией, я всё сильнее чувствую существование одного большого, непрерывно пишущегося нарратива. История войн, династий, дворцовых интриг и игр престолов дробит время на отдельные события и переломы. Мифологические и фольклорные истории создают другое ощущение. Они меняются вслед за хозяйственным укладом и социальными отношениями своей плотью, внешностью и обстоятельствами, сохраняя устойчивую структуру и архетипические фигуры. Эти изменения происходят медленно, неравномерно, с огромной инерцией, и потому такие истории хорошо отражают само мышление людей.
 
Оно тоже не перестраивается мгновенно вслед за изменением общественного устройства. Мы видим это и сейчас: технологии уходят вперёд с такой скоростью, что человек успевает менять язык, привычки и социальные маски, тогда как глубинные способы воспринимать мир сохраняются гораздо дольше. Мифологические истории похожи в этом смысле на тени платоновской пещеры. Их отбрасывает нечто, меняющееся гораздо медленнее политической или технологической истории. Странный парадокс. Государства исчезают, уклады сменяют друг друга, материальная среда меняется, а отношения между своим и чужим, человеком и чудовищем, властью и подчинением, жизнью и смертью снова проявляются в новых формах. Старые сюжеты втягивают в себя новую реальность, меняют лица и декорации, сохраняя внутренний каркас.
 
Именно поэтому многие современные культурные тренды легко считываются через закономерности формирования и изменения фольклорных и мифологических сюжетов. Нынешнее переосмысление чудовища как существа, которое оказалось «не таким, как все», меняет прежде всего внешний облик и моральную расстановку, полярность старого сюжета. Внутри продолжают работать те же устойчивые конструкции. Всё прямо по Проппу.
 
Создаётся ощущение своеобразного мономифа, куда масштабнее и глубже того, который выхватил Джозеф Кэмпбелл: единого текста, где человеческие судьбы становятся буквами, словами, иногда предложениями, а сами жизни — чернилами. Войны, революции, династии и технологические перевороты оказываются флуктуациями внутри этого повествования, а человек снова и снова рассказывает одни и те же истории.
 
И почему-то я уверен, что история человека закончится именно тогда, когда сам он перестанет рассказывать истории.