Андрей Денисюк

Лакан действительно обнаруживает, что женщина как будто бы не укладывается во фрейдовскую эдипальную рамку, но Лакан также обнаруживает и то, что эдипальная теория Фрейда выполняет функцию психоаналитической мифологии.

Вне зависимости от того, насколько женщина «не-вся», в мифе Фрейда это никогда не наделялось значениями не всего для психоанализа, высказывания или теории. То есть поставленный в психоаналитических терминах вопрос о том, что делать психоанализу с женщиной, не переставал волновать Фрейда всю жизнь. Но это же позволяло Фрейду выдвигать гипотезы о том, что женщине могло бы быть нужно или кем она является.  За что, собственно, Фрейду и приходилось расплачиваться локальным понижением теоретического уровня: речью о «темном континенте», морализаторством по поводу «проституированности» женщин, предположением о благотворным влиянии деторождения и т. д. Фрейд прикидывает, как вписать свои собственные поиски женской нехватки в русло психоанализа. Но эта же ставка постоянно возвращала вопрос о женщине в русло психоаналитической теории на правах еще одного «научного» или «медицинского» вызова. Фрейд расплачивался ошибочными суждениями, чтобы глупостей не натворили в другом месте.

Лакану же удалось так изящно обойти тему женской генитальности только потому что в теории Лакана мифологическое перемещается на другой уровень: им становится речь о женщине в принципе. Если до XX семинара теоретическое будущее женской сексуации было не решено и Лакану удавалось выдерживать рамку, в которой могли бы существовать невзаимосвязанные операции по обхождению с объектом у каждого из полов и, соответственно, собственные оригинальные претензии на неосуществимую генитальность, то к XX семинару мы получаем нечто, подозрительно напоминающее «теорию соблазнения» Фрейда. Якобы у женщины есть какая-то особая связь с нехваткой Другого, что оборачивается для нее частичным выпадением из фаллической логики.

Безошибочность теории Лакана приводит к идиотическим спорам в рамках наследующей Лакану гендерной и феминистской критики. С одной стороны, постепенно складывается принцип, который подрывает возможность мыслить половое различие отдельно от пары мужское-женское, переизобретенной и приписанной женщине в качестве пары фаллическое-иное. С другой стороны, закономерное недоверие к такому подходу увязает в опровержении инаковости женщин или гетеронормативного распределения. Обычно из него ничего не следует, кроме того, что женщина, опять же, «не-вся» относительно расщепления на фаллическое и иное наслаждение. Даже если «не-вся» теперь называется постгендерным или гендернофлюидным субъектом.

По всей видимости, это будет продолжаться до тех пор, пока речь о «не-всей» сама не станет не всем в теории женского и женщины. 

Интересно, что в постлакановских текстах прослеживается та же логика с вменением женщине женского, например, Жижек в работе «Женщина как одно из Имен-Отца», с поправкой на вокабуляр Лакана, выделяет позицию не-вся, согласно которой женщина представлена как «всё для мужчины», то есть функциональна и полностью вписана в область видимости, но при этом сама функциональность задает позицию, в которой женщина еще что-то, что обеспечивает ее предложение себя как функции.

Этот внешний элемент ответственен за «вуаль вокруг Ничто», истинным или более близлежащим образом располагающий ее относительно работы влечений, она не верит в собственные идентификации, в отличие от ограниченного фаллической функцией мужчины. Но тут происходит занимательный скачок с одного уровня аргументации на другой: как женщину может наделить чем-то элемент не-вся, если женщина — это «всё для мужчины», а не не-вся, или почему женщина — это функция, если она полностью в нее не вписана?

Вера или ее отсутствие может быть отмечено аналитиком на сеансе, может быть частью клинической конструкции, часто это действительно бывает в случае субъектов женской сексуации, но для женщины не-вся не менее чуждое образование, чем для любого мужчины. Следовало бы спросить, почему так необходимо, чтобы у нее было что-то еще и, если учитывать идеологический ракурс, что-то истинное и таинственное?

Возвращаясь к фрейдовской схеме темного континента, можно обратить внимание на то, что, несмотря на форсирование значимости исследования женской сексуальности и эдипа, сама женщина и ее возможная исключительность у Фрейда никакого трепета не вызвала. Скорее всего, аналитик времен Фрейда диагностировал бы у не-всей истерию и скорее решал бы вопросы, связанные с тем, чего она добивается от окружающих и за что страдает своей исключительностью. Но говорит ли нам что-то диагностика истерии, на основании некоторых особенностей бытия женщиной, нечто о том, как женщина со своей женственностью обходится? Скорее нет, чем да. Если идти таким путем, то сексуационная специфика будет подпадать под нозологический маркер, а он, в свою очередь, начнет совпадать с сексуационным.

По всей видимости, понятие не-вся выполняет у Лакана функцию пропуска, предполагающего дополнительное теоретическое вложение, не укладывающееся ни в область бинарных полов, в том числе дублируемых посредством схемы обладания и бытия фаллосом, ни в область нозологических категорий, описывающих только определенные формы историко-психического субъектообразования.

Стоит обратить внимание на то, что Фрейд опирается на захватывающую неизведанность женских проявлений не до, а после оглашения собственных гипотез, из которых следовало, что женщина по какой-то причине соглашается с тем, что у нее «ничего нет», и отказывается от перспективы доказательств наличия фаллоса. На основании клинических данных можно было бы реконструировать обнаружение мужского органа, но те же данные подсказывают, что его отсутствие у субъекта до какого-то момента аналогично для обоих полов. При обращении к ранним воспоминаниям субъект любого из полов может вдруг вспомнить, какое впечатление чуждости, интереса и стыда на него производила избыточность отца на уровне паха. Другое дело, что затем, вторым тактом, субъект женской сексуации вдруг решает, что у него ничего и не будет.

Это обстоятельство сталкивает Фрейда с достоверностью того, что женщина, по сути, понятия не имеет, что со своей женственностью делать. То есть ход, который позволяет женщине минуть комплекс кастрации в том виде, как он был описан Фрейдом, не приводит ее ни к какому благоприятному разрешению, на которое сама женщина могла бы опереться. Субъекту женской сексуации приходится вырабатывать двойное отношение как к отсутствию у нее фаллоса, так и к тому, что она женщина. Фрейд же пытается разрешить это странное замыкание путем компенсаторной теории, в которой бытие женщиной открывает дорогу к возмещению отсутствующего фаллоса ребенком. Из этой подстановки «женского пути» (то есть предполагающего в том числе деторождение) на место женского же отказа от создания фаллической видимости образуется ситуация, в которой женщина использует свои возможности для выбора пути, не схожего с условно мужским. Соответственно, можно предположить, что у женщины есть известный только ей самой резон отказываться от фаллической «недостаточности» в пользу «недостатка», как если бы в этом было нечто привлекательное, о чем знала бы, пускай бессознательным образом, только женщина. Но ни мужчины, ни Фрейд, ни даже наука ничего об этом не знают, это «нечто» — тайна темного континента, которая должна была бы существовать, чтобы задним числом поддерживать женщину в виде объекта исследования. Фрейду было необходимо, чтобы на стороне женщины оставался неизведанный элемент, недоступный ни для кого, кроме нее самой и будущего прорывного исследования, способного у нее этот бессознательный элемент вырвать. Можно было бы сказать, что это предмет мужской заботы Фрейда, за существование которого ответственно его желание.

Еще один аспект выделения как будто бы присущего женщине особого пути в рамках психоанализа бросается в глаза, когда речь заходит о женской сексуальности. Со времен Фрейда психоанализ извлекает маркетинговые дивиденды из взаимоналожения двух плоскостей – женского и сексуальности. Вероятно, какое-то время женщина и секс действительно могли быть тем, что провоцировало интерес к аналитической теории и тем самым могло служить как целям ее популяризации, так и закрепления за психоанализом благородного эмансипаторного статуса.

Освоение области женской сексуальности во многом напоминает то, что происходило в других ситуациях культурного освоения «нетрадиционных» сексуальных позиций. Практики, опознаваемые в виде исключенных из области обсуждаемого, возвращаются на сцену как незаслуженно попранные, неизученные области субъективного опыта. В этот момент звучит обещание открытий, коль скоро женская сексуальность представляет из себя «темный континент», значит шанс стать первооткрывателем резко повышается. Но после первого воодушевления вдруг обнаруживается, что все возможные открытия исчисляются буквально дюжиной позиций относительно уже предзаданного исследовательского подхода. Так, если взять на себя труд по прочитыванию всего, что было написано на эту тему постфрейдовскими психоаналитиками, читатель способен со временем приобрести навык, позволяющий ему угадывать, о чем пойдет речь на следующей странице или даже в следующем тексте.

Несмотря на огромную ценность трудов Э. Джонса, К. Хорни, Х. Дойч, М. Кляйн, М. Бонапарт в разрезе клинических описаний проявлений женского и сексуальности, в какой-то момент удается опознать серию из сменяющих друг друга позиций и уточнений, никак не затрагивающих мерку, оставленную Фрейдом, в пределах которой континент был обнаружен как темный и только должен был бы быть исследован. Если Фрейд опирается на различие клитора и вагинального отверстия, то это же различие остается представлено и у наследующих исследователей, за тем исключением, что первичное значение может отдаваться, например, не клитору, а вагинальным ощущениям. Если Фрейд описывает Penisneid, то речь так же пойдет о зависти, но теперь в случае мальчика. Если Фрейд заявляет о смещении орального поглощения с груди на фаллос, то теперь будут обнаружены факты, указывающие на самостоятельное значение инкорпорации отцовского фаллоса и т.д.

Всё это напоминает опровергающие, дополняющие, подтверждающие, но заметки на полях Фрейда, в чем нет ничего предосудительного или способного заставить минуть чтение классиков психоанализа до тех пор, пока мы отдаем себе отчет о судьбе первичного обещания Фрейда. То, что даже именитым аналитикам чем дальше, тем больше приходится убеждать читателей в неизведанности и исключенности женской сексуальности, обязано не ограниченности маркетинговых приемов, а источнику, из которого Фрейд черпал собственную уверенность.

В силу технических причин пришлось создать новую группу VK, к счастью удалось перенести все старые публикации. Несмотря на всю архаичность VK, я использую сообщество для уведомления о новых публикациях и в качестве архива.

https://vk.com/andrey_denisyuk

В конечном итоге, в постлакановской среде, не фаллическое наслаждение начинает опасно напоминать то, чем стал Penisneid для наследников Фрейда. То есть, если не единственным, то по крайней мере предпочтительный путем для женщины, постольку, поскольку этот путь не похож на какие-то аспекты условно мужских выборов в истолковании причин кастрации. Тем ни менее, согласно самому Лакану, ничего не указывает на то, что не фаллическое наслаждение приводит к выделению отдельной, отводимой для женщины, позиции «не всей». Скорее речь по-прежнему идет о выборе между поддержкой желания Другого и обнаружением его тревоги. Только в силу дополнительных обстоятельств, этот выбор накладывается на половую бинарность, тем самым приводя к выделению «не всей», хотя должен был бы оставаться в рамках сконструированной в клинике анализа, гипотезы, как на том настаивал Лакан в случае истерической и обсессивной структур.

Учение Фрейда о якобы имеющейся у женщин зависти особого рода широко известно и за пределами психоаналитической среды. Зависть к пенису, как и комплекс кастрации, выступают в виде аналитических категорий, с которыми приходится иметь дело каждому читателю Фрейда. В кругу наследующих Фрейду аналитиков Penisneid не мог не вызывать живейший критический интерес, подталкивая их к обвинениям Фрейда в андроцентризме или заигрыванию с подстановкой на место пениса, женских половых органов. В то же время, если читатель аналитической литературы по какой-то причине продвигается хронологическим образом, он может отметить что после такой бурной реакции на фрейдовское изобретение, в семинарах самого Лакана, зависти к пенису отводится совершенно отдельное место. Лакан не пытается оспорить или отказаться от этой конструкции, но, как и во многих иных случаях, задействует Фрейда по касательной. Фрейдовская категория оказывается вписана в ряд понятий, которые приводят к ее переопределению, без необходимости напрямую возражать Фрейду.

Так, например, в XX семинаре Лакан в скользь упоминает о том, что происходит с Penisneid, в рамках разрабатываемой им теории. А именно, лишение пениса, заявляет о себе лишь в следствии символизации утраченного объекта. Не «недостаток», согласно Фрейду, отталкивающий девочку от матери, приводит к нехватке, а обнаружение нехватки, позволяет определить, что чего-то могло бы и недоставать. В знаменитой лакановской иллюстрации, речь идет о отсутствии книги в библиотеке, пропажу которой можно заметить лишь в том случае, если поддерживается порядок библиотечного архива. Не пропажа книги приводит к нехватке подотчетного издания, а нехватка, выраженная, например, в пустом месте на полке, подводит к тому, что книга пропала.

Из этого проистекают два следствия. Во-первых, только метонимическим образом нехватка или кастрация может совпасть с лишением и прочими коннотатами утраты. Свободное место может быть, как удручающим обстоятельством, словно речь идет о утраченной драгоценности, так и воодушевляющем фактором наличия свободного места, например, в общественном транспорте. Во-вторых, то, что имеет место нехватка, указывает на присутствие структуры, в которой учет утраченного стал возможен. Иными словами, нехватка задает положение субъекта относительно всегда уже утраченного объекта а.

До известной степени это общая история для каждого невротика, при условии, что положение субъекта задается не относительно фактического отсутствия пениса, даже если под пенисом имеется в виду символ, а относительно невосполнимого объекта, которого не могло бы быть в любом случае. Выходит, что «недостаток» в случае субъекта женской сексуации, это тот способ, которым женщина, при первом приближении, истолковывает свою кастрацию. Несмотря на то, что «женщине распутывать клубок комплекса кастрации не приходится», удается это лишь в силу предшествующего выбора в пользу позиции отмеченной «недостатком» и поэтому исключающей столкновение с «недостаточностью» фаллической функции, как-то имеет место в случае условно мужском.

При таком угле зрения, не удивительно что мужчина в женском фантазме сопрягается с Другим лишенным тревоги, ему приписывается наличие фаллоса без «недостаточности». Но что бы приписать субъекту условно женскую функцию поддержки желания Другого, упования на тот самый дар от мужчины, который мог бы возместить недостаток, необходимо еще одно сопряжение. И что интересно, лакановское различие недостатка и недостаточности, пересекаясь с тем, как Лакан понимает различие мужской и женской сексуации, поддерживает это сопряжение. Посредством введения символического регистра, объекта а и Другого, Лакану удается удержать разделенными ряд соположений имеющих место еще в фрейдовской теории, но перспектива сравнительного рассмотрения женского и мужского субъекта снова допускает выведение особого, «женского» пути, обхождения с тревогой Другого.

Вот тут-то и оказывается, что желание другого отбрасывает на субъекта тень требования, на которое субъект отвечает тревогой со своей стороны. То, что некто, кого невротик считает результативным, смог минуть запирательство и представить продукт, имеет такое большое значение лишь для того, кто уже оказался образом этого другого захвачен. Невротик навязчивости накапливает тревогу постольку, поскольку готов хранить верность образу другого. Вместо планомерной работы по улучшению собственного положения он скорее прибегнет к самосаботажу, лишь бы сохранить ситуацию, в которой для Другого он мог бы быть кем-то, вне зависимости от того, добивается ли субъект внимания от признанного малого другого или уклоняется от слишком тесной связи, как это чаще всего и бывает. По этой причине само величие прославленного лица — это одна из форм, в которой невротик навязчивости обнаруживает собственную тревогу не собственным образом, сам прославленный субъект не ощущает особенности собственного положения, а лишь фиксирует его бытовые аспекты.

Когда обсессик ориентируется Я-идеалом признанного другого, он не руководствуется им напрямую, а идентифицируется с образом в том виде, в котором этот образ считывается сообществом. Это приводит к столкновению с тем, что место, где на чаемое признание можно было бы рассчитывать, уже занято, так как идентификация носит вторичный характер и основывается на уже имеющемся образчике. Невротик навязчивости способен зафиксировать то, что у кого-то нечто уже есть и это известно всем, тогда как у него самого этого все еще нету, что также, на его взгляд, всем очевидно. С одной стороны, субъект всегда уже опаздывает по отношению к тому, кто уже прославлен. С другой стороны, имеющийся в распоряжении пример прославленного лица выступает в виде живого доказательства того, что на признание всё-таки можно рассчитывать.

Таким образом, обсессик пользуется той же меркой, что и прочие члены сообщества, образованного вокруг признанной фигуры, то есть способен также руководствоваться неспецифической, общей шкалой для подсчета славы и собственного бесславия, например, считая количество подписчиков в социальных сетях, если он ориентирован признанной медийной фигурой, или тираж опубликованных книг, если речь идет о писателе. Даже когда субъект настаивает, что на кого-то свалилась слава благодаря удачному стечению обстоятельств или кулуарным уловкам, это обнаруживает только то, что сам он не оказался на нужном месте, словно именно место или видимые признаки прославленности сделали признанного другого тем, кто он есть.

Но, несмотря на общераспространенный и ничем не выделяющий его персонально подход к подсчету славы, такой субъект противопоставляет себя собственному ближайшему окружению в сообществе, занимая место охранителя публичного образа другого. Обсессик настаивает на том, что он, по крайней мере, обладает хорошим, не общеупотребимым вкусом, и это может его роднить с прославленным другим. Возникает ситуация, в которой окружающая публика недостаточно избирательна или адекватна относительно уже признанного продукта. Она пользуется им нелепо и ценит лишь за громкий статус, а не за то потаенное, что могут будто бы оценить только разбирающиеся.

С этих позиций можно было бы коснуться того, как невротик накапливает тревогу. Дело не только в том, что он беспокоится о продукте за признанного другого, трясется там, где тот спокойно работает. И не только в том, что он сам не выдерживает высокого уровня, требуемого им самим от окружающих. Куда более пугающим для обсессика может стать открытие, согласно которому непонятно, на основании чего признанная фигура действует. А его собственные побуждения основываются исключительно на том, что он вносит со своей стороны. То есть жалобы на свою ничтожность и одержимость хорошим вкусом, который с признанной фигурой его должна была бы роднить, никак не соотносятся с происходящим не по причине его безызвестности или отсутствия удачной позиции. Он отвечает этими рассуждениями лишь на тот вопрос, который сам себе задает, в рамках связи, которую сам же и организовал.

Нередко такие открытия субъекта посещают, и оборачиваются они самосаботажем на уровне собственной деятельности, возвращением на полпути к вопросу о наилучших стратегиях действия в его положении, к вопросу о том, есть ли у него право или стоит ли дело того, чтобы за него браться. Обсессик нередко заявляет в течение анализа, что он «неадекватен ситуации» или «ждет столкновения с реальностью», но всегда эта «реальность» и «адекватность» выступает в виде знания о своей никчемности. С этими заявлениями на устах субъект опять возвращается к ситуации, в которой ему предстоит решить: либо он ничтожен по сравнению с прославленной фигурой, и это должно стать суровой правдой его положения, либо даже его избирательный подход к великому произведению недостаточно избирательный. Но никогда само внесение подобной диспозиции не становится неадекватным. Невротик продолжает решать вопрос о том, кем он мог бы быть для Другого, как будто он еще не занимает никакого положения и только призван его занять.

Желание анализировать можно опознать по декламируемой невротиком необходимость разобраться в собственном положении. Мы можем обратиться к определению Фрейда — «знание о своем симптоме», которого, по-видимому, не было у матери Доры, что заставило Фрейда охарактеризовать ее как интеллектуально ограниченную женщину. В то же время анализанты, интеллект которых Фрейд оценивал очень высоко, испытывали существенные трудности в производстве интеллектуального продукта, то есть не интеллектуальная продуктивность является маркером этого знания, а как раз помеха на пути ее реализации. Поэтому неудавшееся стремление произвести определенный (настолько, насколько субъект ожидает от него разрешения своего положения) интеллектуальный продукт действительно может быть косвенным маркером желания анализировать.. Желание анализировать по своему существу — это обсессивный симптом, накопление знания о своем положении не выливается в производство продукта и, более того, может быть не слишком-то интеллектуальным в общеупотребимом значении, поскольку субъект накапливает вместе с ним и тревогу Другого. То есть чем больше он узнаёт таким образом, тем меньше шансов, что он обнаружит собственную тревогу и этим знанием вообще кто-то сможет воспользоваться. Это позволяет удовлетворить критерию лакановского определения желания, как известно, «желания знать» не существует, но и желание анализировать к аналитической деятельности не приводит. Желание аналитика не совместимо с желанием анализировать, хотя и может иметь общее, описываемое Деррида, сопротивление.

Невозможную часть в желании аналитика можно было бы проиллюстрировать на примере того, что произошло с замечаниями самого Лакана на этот счет. Аналитическая этика и связь позиции аналитика с Реальным, то есть то, через что Лакан в поздних семинарах объясняет невозможность желания аналитика, приводят к образованию утраченного объекта в виде «этики Реального» на стороне аналитического сообщества. То есть место отсутствующего объекта, что, собственно, и делает аналитическое желание «невозможным», занимает объект утраченной аналитической позиции. Разумеется, то обстоятельство, что о нем будут скорбеть в лакановских терминах, уличать окружающих в несоответствии высоким аналитическим критериям и воспевать его невозможность, указывает только на то, что никаким невозможным он не является. Это вполне конкретное идеологическое образование.. Если всё-таки по каким-то причинам необходимо держаться невозможности в этом месте, то «удержание разрыва» могло бы быть продолжено посредством сильной трактовки невозможности. Толика, делающая желание аналитика невозможным, заключается в том, что чистого желания аналитика не существует, хотя мы и можем зафиксировать его эффекты, желание аналитика представляет из себя такое же виртуальное образование, как и объект а.

В конечном итоге вопрос об истоке психоанализа предстает не в виде различия начал, а в виде операции различия как таковой. Наследуется не начало, а провал на его месте, на этот провал и относительно представленному в публичности идеалу-Я, который уже с ним имеет дело, субъект опирается. Не нужно даже самому избирать психоаналитическую профессию, чтобы в это наследование встроиться.

Фрейд берет свою достоверность взаймы у будущих поколений аналитиков и анализантов, это они должны, по мнению Фрейда, стать теми, кто наконец выкристаллизует метод и пройдет собственный, хороший анализ. И это действительно происходит, но ценой утраты выхода к достоверности Фрейда: наследники психоанализа наследуют не достоверность Фрейда, которая позволяла ему начертить будущее метода, а различие в желании субъекта, более того, необязательно в той форме, в которой оно было представлено желанием Фрейда. Из метода Фрейда, не без эксцесса Фрейда, психоанализ становится специфической практикой обхождения с желанием Другого, в первую очередь с желанием того, относительно кого субъект был психоанализом психотизирован. То есть вдруг включил психоанализ в число практик, сулящих ему, из-за лежащего в его основании различия, альтернативную признанность. Эта позиция наследников, во-первых, обнаруживает, что вопрос, поставленный Фрейдом, был метафизическим, то есть предполагал связь начала и предприятия, и во-вторых, выводит наследников на сторону альтернативной позиционности. Невозможность различия начал истока психоанализа замещается необратимостью истока различия этой невозможной профессии.

Преобразование различий истока в исток различия отражается и на завершении анализа. Наследующий Фрейду аналитик, в отличие от Фрейда, больше не может гарантировать или удостоверить окончание анализа, так же как ни одна аналитическая школа больше не может заявить о завершенности проекта психоанализа в целом. Это связано с тем, что психоанализ — это рамка провала, которая становится местом для инкорпорации альтернативного различия. Мы больше не можем солидаризироваться с Фрейдом в вопросе оздоровительных целей психоанализа, но и не можем от этих целей отказаться, выбрав другую достоверность. То, что мы можем, так это точно постулировать эффект психоаналитического вмешательства, поскольку сами являемся эффектом этого необратимого различия.

Анализ обращается к «грядущему», которое невозможно предвидеть, так как все наши представления о настоящем и будущем постоянно устаревают относительно них самих, но и безнадежно остаются только представлениями. То есть тем, что запинается на невозможности различия у истока психоаналитической практики, своеобразной метафизикой психоанализа. Хотя, конечно, без этой минимальной метафизики не обходится ни один проект. Не имеет значения, говорим ли мы, что целью анализа не является достижение заранее определенного результата, а скорее открытие чего-то нового и неожиданного, в любом случае эта новизна забегает вперед нас самих. Не имеет значения, и говорим ли мы, что конец анализа всегда наступает «не вовремя»: либо слишком рано, либо слишком поздно. Поскольку он наступает раньше раннего и позже позднего, он располагается между формальным завершением анализа и его эффектами. Так же как сам психоанализ располагается между различием истока у Фрейда и истоком различия в виде наших собственных реакций на желание Другого.

Если верно, что анализ функционирует как знание о методе, который только и может указать, служит ли знание, в том числе и о методе, средством вытеснения, то непроанализированность Фрейда приводит нас к выводам наподобие лакановских: либо Фрейд прав, и поэтому психоанализ не работает (не так уж и нужна эта первичная проанализированность), либо он ошибается, и поэтому психоанализ работает, хотя уже и не так, как это задумывал Фрейд. Либо знание Фрейда об анализе описывает аналитические процессы, и тогда получается, что, согласно самому Фрейду, Фрейд остается непроанализированным субъектом, а психоанализ предстает в виде историзированной формы фрейдовского вытеснения. Либо Фрейд ошибается, тогда не ошибается психоанализ, поскольку Фрейд, несмотря на его усилия и благодаря его ошибкам, не выступает в виде истока анализа.

Вот чему сопротивляется клиническое высокомерие — уяснению статуса психоаналитического знания. Нам бы пришлось остановиться на этой констатации, не будь лакановского отступления от Фрейда. Психоаналитики, наследующие Лакану, конечно, заявляют, что Лакан, пускай и прегрешая против фрейдистских догм, тем не менее хранит верность желанию психоаналитика, на уровне акта высказывания остается фрейдистом, вот только акт высказывания, как и желание в лакановском смысле вообще, никак напрямую из Фрейда не выводится. С точки зрения психоаналитического окружения раннего Лакана, тот просто заигравшийся со структурализмом выскочка, а изгнание Лакана из IPA — это не ошибка, а закономерный результат его ереси.

Сегодня, конечно, уже не актуально отсылать к гонению Лакана, напротив, лакановское изгнание стало своеобразным мифом о непризнанном гении, более того, пожалуй, нет такого начинающего мэтра в рядах лаканистов, который при малейшем недовольстве коллег не вспоминал бы, что и сам Лакан был гоним. Интересует нас не диалектика институализации и ереси, а то, почему мы в нее включаемся: такой вопрос сразу выводит нас на уровень желания субъекта.

Если мы будем рассматривать исток психоанализа не в рамках онтического противопоставления ошибки и достоверности Фрейда, а на уровне фрейдовского желания, то обнаружим, что никакого парадокса тут нет. Фрейд действительно не вполне психоаналитик, и желание Фрейда действительно лежит в области придания психоанализу как публичного научного статуса, так и необходимости прохождения дидактического анализа. Противоречие, связанное с необходимостью одновременного вхождения в анализ через два входа, снимается, поскольку в анализе субъект оказывается, только встраиваясь в существующие последствия фрейдовского вмешательства, конкретное наименование школы или род занятия тут не играет большой роли. Психотизируется психоанализом субъект через любой публично представленный идеал-Я, который воплощает в себе то различие двух начал, о котором речь шла выше. Более того, часто этот идеал-Я не является фрейдовским. С этим связано так часто присущее психоаналитикам стыдливое поглощение предшествующих их мэтру учителей — стыдливый акт, призванный ретроспективно восполнить то, что для включения в психоанализ нередко не нужно было читать Фрейда. Пока мы еще не имеем достаточно исторического опыта, чтобы увидеть, как это же происходит и с Лаканом, хотя уже сталкиваемся с тем, что чтение семинаров Лакана часто является вторичным по отношению к вхождению в лакановское сообщество.

Различие истока и исток различия психоанализа

Психоанализ относится к числу тех немногих практик, которые артикулируют собственное обращение к лежащему в основании практики расщеплению. Нет необходимости привлекать все мощности деконструкции, чтобы обнаружить различие начал у истока психоанализа. В истоке психоаналитической практики возникает расщепление двух начал: с одной стороны, начало самого психоанализа как метода, заложенного Фрейдом, с другой стороны — начало психоанализа каждого конкретного субъекта.

Достаточно однажды столкнуться с фрейдовским негодованием по поводу того, как с анализом обходится широкая общественность или его ученики, чтобы усвоить, что приобщение к знанию и, в первую очередь, к знанию аналитическому, не освобождает, а, напротив, может служить дополнительным элементом вытеснения. То есть начало психоаналитического метода в виде психоаналитической дисциплины может быть содержанием сопротивления. В таком случае психоаналитическая практика, начатая с анализа субъекта, дезавуирует психоаналитическую практику, начатую с представлений о психоанализе, включая представления и заветы самого Фрейда. В этом смысле мы можем обратиться к замечанию Фуко о психоанализе как о практике себя, практике, в которой преобразование субъекта достигается не в процессе приложения знания, а до и для извлечения знания. Кажется, что, по крайней мере одно из редких замечаний Фуко о психоанализе попало в точку, но действительно ли дело только в том, что «клиническое» начало истока психоанализа предшествует любому другому?

На самом деле такая ситуация представляет из себя типичный случай парадокса лжеца, сюда же сваливаются несомненно высокодуховные, но не менее досужие рассуждения о позиции психоаналитика-Незнайки. Дело даже не в том, что знание о своем незнании — это тоже такое знание, а в том, что слишком стремительное подозрение к знанию, указание на знание как на вытеснение, закрывает вопрос о знании вообще: как и в случае самоанализа, субъект останавливается, возможно, и на изощренной, но всегда на недостаточной, слишком ранней самоинтерпретации. Знание, артикулируемое в виде незнания, больше просто не может быть в виде знания поставлено под вопрос, так как предполагается, что субъект заведомо знания лишен.

Чему в таком случае сопротивляется клиническое подозрение психоаналитического знания? Если снова обратиться к Фрейду, но на этот раз не к предостережениям Фрейда, адресованным его коллегам относительно коварства знания анализанта, а к предупреждениям самим анализантам относительно диких, психоаналитически необразованных аналитиков, то мы узнаем, что для обнаружения разного рода вытеснений нужно для начала стать тем, вытеснения кого были обнаружены. То есть психоанализ представляет из себя практику наследования начала каждого частного анализа началу такого же частного анализа вашего аналитика, вхождения в аналитический процесс замыкаются в одну цепь, пройдясь по которой, мы должны были бы добраться до первого анализа, анализа, который проходил первый аналитик. Фрейд, родоначальник психоанализа, тот, кто претендует на место истока обоих его начал, тем не менее, несмотря на письма Флису, самонаблюдения и т. д., не проходил психоанализ. А значит, Фрейд не мог столкнуться с тем, что его знание о психоанализе могло бы выступать в виде вытеснения. Фрейд не мог стать проанализированным психоаналитиком в той мере, в которой он этого требовал от наследующего ему окружения. Он одновременно становится законодателем обоих начал и самим своим существованием их подрывает.

В психоаналитических кругах, которые застает Лакан, вмешательство Фрейда, часто воспринимаемое как революционное, не реализует свой революционный потенциал, пока мы регистрируем лишь вторичные эффекты фрейдовского вмешательства. Необходим был ход Лакана для того, чтобы создать условия, где идеи Фрейда начнут «работать». Лакан, очерчивая психоаналитические условия срабатывания Фрейда, тем самым объективирует Фрейда для анализа. В связи с этим сопротивление может быть связано с неспособностью увидеть уже не фрейдовское, а лакановское вмешательство. Это заставляет обращаться с теми, кто Лакану наследует, через призму анализа сопротивления лакановского сообщества, вот только это опять возвращает нас на сторону регистрации вторичных эффектов вмешательства, а значит, опять возвращает на круг нереализованности уже лакановской революционности.

Если Лакану действительно удалось объективировать Фрейда для нужд анализа, то вместе с Фрейдом были объективированы и фрейдовские представления о сопротивлении. Это открывает путь альтернативной реализации лакановского вклада, находящейся за пределами анализа сопротивления психоаналитического сообщества, а значит, не ограниченного только регистрацией эффектов вмешательства Лакана в лице этого сопротивления. Пройдя между лакановским вмешательством, с одной стороны, и анализом сопротивления этому вмешательству, с другой, мы обнаруживаем зазор, где само сопротивление требует уже не преодоления во фрейдовском смысле, а продумывания, способного выдержать узость этого зазора.

Все эти процессы коснулись и современной психоаналитической клиники. Клиническая работа после Лакана приобретает форму анализа лакановского образца, который не стремится к лечению, а рассматривает себя как изысканный инструмент с неопределенным назначением. Что изменяет тип изобретательности аналитика: если в рамках фрейдовской работы в первую очередь требовалось привнесение нового через преодоление сопротивления, то после ситуации, получившей зонтичное наименование лакановской, требуется уже изобретение самого способа внесения этой новизны.

Расщепление сопротивления в психоанализе

Как известно, сопротивление в анализе обнаруживает себя только в ответ на приближение аналитика к вытесненному. То есть почти что любая реакция анализанта может трактоваться аналитиком как сопротивление, поскольку обычно считается, что всё, что анализант делает, так или иначе спровоцировано аналитическим вмешательством и обращено к аналитику. Но в таком случае оказывается, что никакого сопротивления вне аналитического вмешательства нет, аналитик сам решает, что именно из встреченных им реакций анализанта является актом сопротивления анализу. Парадоксальным образом оказывается, что сопротивление принадлежит не анализанту, а аналитику: тогда как для анализанта, кажется, ничего не поменялось, аналитик все же считает, что столкнулся с сопротивлением.

Лакан описывает эту ситуацию во втором семинаре, когда заявляет, что никакого сопротивления, кроме сопротивления самого аналитика, не существует. По словам Лакана, аналитик сопротивляется тогда, когда пытается донести до анализанта, в чем заключено его желание, занимается дидактикой или просвещением. Таким образом, ранний фрейдовский или дикий анализ представляют собой воплощенное сопротивление аналитика, ситуацию, где аналитик стремится донести до анализанта нечто и сталкивается с закономерным противодействием вносимому элементу на аффективном или интеллектуальном уровне. То, что аналитик воспринимает противодействие анализанта как имплицитно подтверждающее его правоту, как сопротивление в результате вытеснения, и есть единственно существующее сопротивление в анализе, сопротивление аналитика.

Таким образом, имеет место как будто двойное сопротивление, даже если мы согласимся с Лаканом и будем искать сопротивление на стороне аналитиков, нам в любом случае придется постулировать какое-то первичное сопротивление, которое анализирует находящийся в сопротивлении аналитик. Это происходит постольку, поскольку мы опознаем сопротивление аналитика относительно того, как аналитик справляется с сопротивлением анализанта. Получается, что сопротивление аналитика, поскольку определили мы его через другое сопротивление, уже и не единственное.

Вот только речь идет о двух разных сопротивлениях. Одно опознают по противодействию, сюда попадает чуть ли не всё, что аналитику может не понравится в реакции анализанта на интерпретацию. Например то, что анализант может активно возражать интерпретации, спорить или, что происходит чаще, она не возымеет ожидаемого эффекта. Несмотря на эзотерическую власть по назначению сопротивлений, было бы наивно подозревать такого аналитика в коварстве, отнюдь не это Лакана в нем раздражает, напротив, такая власть над анализантом зачастую оборачивается тотальной робостью властителя, аналитик может бесповоротно запутаться в герменевтике себя на предмет контртрансфера, пытаясь выяснить, не злоупотребляет ли он доверием анализанта. Второе сопротивление опознается по тому, удалось ли аналитику пройти сквозь метафизику психологизма, базирующуюся на представлении о сильной связи между действиями аналитика и последствиями со стороны анализанта, информированием субъекта о его положении дел и изменением этого положения, иными словами, по тому, имеет ли место речевая ситуация, где нечто можно опознать как благоприятную или неблагоприятную реакцию на речь другого.

Когда Лакан неявно организует расщепление означающего сопротивления, он не занимается регистрацией эффектов сопротивления в современном психоаналитическом сообществе. Отчасти именно то, что Лакан не поспешил воспользоваться означающим сопротивления по прямому назначению, а вместо этого обратился к условиям его срабатывания, и создало ситуацию альтернативного с ним обхождения. Эта альтернативность также распространяется и на сам лакановский жест, что приходится учитывать, когда речь заходит о сопротивлении лакановскому анализу.

Всё в том же XVII Лакан указывает на то, почему идеологические споры продолжаются: за истину сражаются из-за ее связи с Реальным, которому от этого «ни холодно, ни жарко», эффект истины не на стороне реального, он в пропаже знания.

Если вспомнить, место какого регистра Тупинамба отводит для психоаналитической клиники, все встает на свои места: клиника — это Реальное психоанализа. Тут-то история и замыкается. Раз за разом психоаналитическое знание покидает пределы аналитического сеттинга, который тем не менее стенами кабинета не ограничен. Затем знание о наслаждении вдруг обнаруживается сторонним наблюдателем, но уже как симптом, то, что срабатывало, когда аналитик не выказывал своей тревоги, становится просто знанием наряду с любым другим, встраивается в цепочку S2 между критикой капитализма и экзистенциализмом. Это, конечно, не значит, что знание — плохо, оно всего-навсего такое же знание, как и любое другое, им пытаются расплатиться на открытом интеллектуальном рынке, а значит, и мерять его будут общей мерой стоимости. Для такого обналичивания знания достаточно преподавать Лакана или применить психоанализ к решению насущных проблем, достаточно ответить на требование аудитории. Ничего удивительного в этом нет, если вам нужно содержать школу, получить кафедру или хотя бы обзавестись анализантами, в любом случае кому-то (не обязательно вам) придется знанием воспользоваться, отвечать если не на вопросы, то, по крайней мере, на ожидания, если не показать, чем анализ может быть полезен, то, по крайней мере, показать себя.

В конечном итоге симптоматичность знания обуславливает неразрешимость целого ряда вопросов, единственная задача которых — с одной стороны, сопротивление, забвение другого вопроса, а с другой — подготовка почвы для возобновления производства знания, но уже другими средствами. За клинику ратуют при том, что Реальному, как выразился Лакан, «ни холодно, ни жарко» от того, как философы, по мнению Миллера, разворовывают Лакана или, с точки зрения Жижека, подменяют клинический материал. Тревога аналитика найдет себе дорогу, даже если все философы мира вдруг объявят себя психоаналитиками, или, напротив, за разрешением на аналитическую практику придется ездить в Париж. В конце концов, Реальное проявляется в сбоях символического: чем более субъекты будут невротизированы буквой Лакана, чем ярче проступит сопротивление на аналитической сцене, чем более все будут одурачены истиной, тем ярче в своем блеске воссияет Реальное.

Беда лишь в том, пишет Лакан, что в блеске Реального невидно ни зги.

Миллер настаивает на том, что, во-первых, именно Лакан был выразителем психоаналитического знания, а, во-вторых, это знание остается психоаналитическим вне функциональной связи с сеттингом. Первое должно гарантировать психоаналитические позиции Миллера в силу монополии на Лакана, второе — гарантировать передачу знания от Лакана всем членам лакановского сообщества и в первую очередь самому Миллеру. Если Миллер признает, что нет прямой смычки между аналитическим знанием и тем, что происходит вне аналитического сеттинга, ему придется оставить настояние на своей клинической практике и обращаться к Лакану в публичном обсуждении как и к любому другому автору. Например, для Лакана знание Маркса о прибавочной стоимости было не менее аналитично, чем фрейдовское. То есть, в таком случае, Миллеру пришлось бы считать ссылки Жижека на Маркса и Гегеля не менее значимыми, чем рассуждения о Лакане, и еще показать, почему вообще его клинический опыт достоин внимания. Если же Миллер перестанет настаивать на том, что лакановское тождественно психоаналитическому, то вскроется, что Лакан наследует Фрейду не на миллеровский манер, он Фрейда переписывает на свое усмотрение, плодотворно заимствует для своих психоаналитических нужд. В таком случае непонятно, почему так же с самим Лаканом не могут поступать те, кому это силится запретить Миллер.

Несомненно, за десятилетия обсуждений в стенах школы Миллера на эту тему неоднократно пытались высказаться, не приходится сомневаться в трудолюбии и выучке аналитиков Фрейдова поля. Как Маркс в свое время сетует, что, казалось бы, каждый младогегельянец критиковал Гегеля, но не отступил от него ни на шаг, так и мы сегодня можем наблюдать, что, пожалуй, каждый Лакановский психоаналитик подозревает школу, университет или самого Лакана, но так и не делает шаг. Возвращаясь к Альтюссеру, причину стоит искать не в недостатке самосознания отдельного аналитика, а в недостатке сознания проблематики идеологии, механизма, внутри которого эти вопросы, с одной стороны, имеют смысл, а с другой, не могут быть устранены.

Но что отличает психоаналитический сеттинг от других условий высказывания? Видно, что Жижек затрудняется с ответом на этот вопрос, он ограничивается ссылкой на важность аналитической клиники и оставляет разбираться с этим практикующих психоаналитиков. Миллер же, хотя мог бы и ответить, не сообщает, что такого важного в клинике происходит или чем отличается психоаналитический сеттинг от условий высказывания Жижека. В конце концов, Лакан тоже читал лекции со ссылками на Гегеля и был известен выпадами не менее резкими, чем у Жижека. Почему же тогда, согласно Миллеру, это Лакан - или вообще — психоанализ - что-то претерпевает от философов, а не, напротив, философы от Лакана? Почему бы не подхватить недовольство Грина и не заявить, что это Лакан занимается философским выхолащиванием фрейдовского анализа?

Конечно, Миллер прекрасно знает, каковы будут ответы: сеттинг дает возможность не отвечать на требование и тем самым не обнаруживать тревоги аналитика, а Лакан никого не лаканизирует, так как у лаканистов просто на него перенос, или, выражаясь словами марксистов, эти субъекты считают, что Лакану удалось сформулировать их классовые интересы. В таком ключе Миллеру ничего не остается, как отстаивать все, что было помечено означающим имени Лакана, с тем содержанием, что ему приписывает лакановское сообщество. Как только Лакан обзавёлся своей первой паствой, она стала и источником конверсии анализантов в анализ Лакана, и тем зеркалом, в котором он видел, как его знание становится истиной. Если в условиях сеттинга Лакан вёл себя, мягко говоря, странно, или, по крайней мере, это ему приписывается (как было на самом деле неважно, достаточно того, что он вызывал у анализантов такое впечатление). То по отношению к своей аудитории он смещался, как только та осваивала материал его очередного семинара. Но одно сохранялось неизменным: для самого Лакана клинического опыта лакановского психоанализа не существовало, а значит, и ссылок на него в спорах с философами и т. д. По сути, всё, что Лакан делал, и было лакановским, поскольку были те, кто себя к лаканистам причисляли, и среди кого Лакан быть по понятным причинам не мог: у Другого нет Другого, у Лакана — Лакана не было. За это Лакану пришлось расплачиваться по другим счетам: он был фрейдистом, и, с точки зрения фрейдистов, конечно, Фрейда лаканизировал, за что и был изгнан.

Когда удается наконец определить взаимоисключающие обвинения, между которыми выбрать невозможно, наблюдатель может просто потерять к ним интерес и открыть для себя область, ранее, из-за необходимости определиться между одинаково валидными инициативами, не усматриваемую. В XVII семинаре Лакан называет это падением знания в ранг симптома: то, что ранее было осмысленным для участника спора, то есть позволяло распоряжаться наслаждением, со стороны наблюдателя опознается как симптом, частная возня с истиной.

На самом деле, замечание такого рода для Жижека, конечно, не ново: он хорошо известен задействованием т.н. параллаксного виденья, метода смещения взгляда с частного противостояния между идеологическим спором и интеллектуальной критикой идеологического спора на инстанцию речи, условия высказывания. То, что делает возможным подвергнуть параллаксу теперь уже самого Жижека , это «другой глаз», функция стороннего наблюдателя.

Но в чем отличие собственной рефлексии Жижека или Миллера на этот счет от потенциального наблюдателя? Ответ можно найти у Альтюссера: если идеология постоянно высказывается о своем содержании, то критика идеологии — о проблематике, за счет которой действует как идеология, так и сама критика идеологии. Идеология не видит за своим самосознанием облика своих проблем и, как следствие, их решений. Критически настроенный субъект идеологии напоминает невротика навязчивости, занятого самоанализом. Как бы хитроумно он ни разоблачал себя, итог один: он сопротивляется, то есть продолжает повторять одну и ту же фигуру. В этом навязчивом саморазоблачении и заключается его симптом. Чтобы покинуть круг повторения, необходима инъекция означающего извне — аналитический разрез.

Тут-то мы и приближаемся к позиции Миллера. В отличие от Жижека, который так собственной аналитической практикой и не обзавелся, Миллер – психоаналитик, это он является тем, кто вносит аналитический разрез. То есть к нему не применимо опасение Жижека по поводу увольнения психоаналитической клиники в пользу, например, философии негативности. Вот только факт наличия анализантов не спасет Миллера от включения в идеологический спор. Психоаналитическое самосознание и борьба за истину не позволяют Миллеру опознать облик симптома и, как следствие, возможность для внесения разреза, он не выступает для себя «другим глазом». Именно эту ситуацию описывает Деррида, когда касается сопротивления психоанализа, психоаналитик не менее обсессизирован, чем его анализант. Аналитическая навязчивость, как она проявлялась, например, у Фрейда, заключается в необходимости дать отчет о работе бессознательного или преодолеть сопротивление. Аналитик так же наслаждается своим симптомом, разница только в том, что анализант не видит этого, так как сеттинг позволяет аналитику не обнаруживать свою тревогу. Иначе дело обстоит вне аналитического сеттинга: если в его границах вас действительно могут наделить психоаналитическим знанием, знанием о том, как другой наслаждается, то вне его границ это знание становится не менее симптоматичным, чем любое другое, и тоже может быть поставлено под аналитический вопрос. По сути, этой постановкой знания других психоаналитиков под вопрос Лакан на своих семинарах и занимается.