В конечном итоге вопрос об истоке психоанализа предстает не в виде различия начал, а в виде операции различия как таковой. Наследуется не начало, а провал на его месте, на этот провал и относительно представленному в публичности идеалу-Я, который уже с ним имеет дело, субъект опирается. Не нужно даже самому избирать психоаналитическую профессию, чтобы в это наследование встроиться.

Фрейд берет свою достоверность взаймы у будущих поколений аналитиков и анализантов, это они должны, по мнению Фрейда, стать теми, кто наконец выкристаллизует метод и пройдет собственный, хороший анализ. И это действительно происходит, но ценой утраты выхода к достоверности Фрейда: наследники психоанализа наследуют не достоверность Фрейда, которая позволяла ему начертить будущее метода, а различие в желании субъекта, более того, необязательно в той форме, в которой оно было представлено желанием Фрейда. Из метода Фрейда, не без эксцесса Фрейда, психоанализ становится специфической практикой обхождения с желанием Другого, в первую очередь с желанием того, относительно кого субъект был психоанализом психотизирован. То есть вдруг включил психоанализ в число практик, сулящих ему, из-за лежащего в его основании различия, альтернативную признанность. Эта позиция наследников, во-первых, обнаруживает, что вопрос, поставленный Фрейдом, был метафизическим, то есть предполагал связь начала и предприятия, и во-вторых, выводит наследников на сторону альтернативной позиционности. Невозможность различия начал истока психоанализа замещается необратимостью истока различия этой невозможной профессии.

Преобразование различий истока в исток различия отражается и на завершении анализа. Наследующий Фрейду аналитик, в отличие от Фрейда, больше не может гарантировать или удостоверить окончание анализа, так же как ни одна аналитическая школа больше не может заявить о завершенности проекта психоанализа в целом. Это связано с тем, что психоанализ — это рамка провала, которая становится местом для инкорпорации альтернативного различия. Мы больше не можем солидаризироваться с Фрейдом в вопросе оздоровительных целей психоанализа, но и не можем от этих целей отказаться, выбрав другую достоверность. То, что мы можем, так это точно постулировать эффект психоаналитического вмешательства, поскольку сами являемся эффектом этого необратимого различия.

Анализ обращается к «грядущему», которое невозможно предвидеть, так как все наши представления о настоящем и будущем постоянно устаревают относительно них самих, но и безнадежно остаются только представлениями. То есть тем, что запинается на невозможности различия у истока психоаналитической практики, своеобразной метафизикой психоанализа. Хотя, конечно, без этой минимальной метафизики не обходится ни один проект. Не имеет значения, говорим ли мы, что целью анализа не является достижение заранее определенного результата, а скорее открытие чего-то нового и неожиданного, в любом случае эта новизна забегает вперед нас самих. Не имеет значения, и говорим ли мы, что конец анализа всегда наступает «не вовремя»: либо слишком рано, либо слишком поздно. Поскольку он наступает раньше раннего и позже позднего, он располагается между формальным завершением анализа и его эффектами. Так же как сам психоанализ располагается между различием истока у Фрейда и истоком различия в виде наших собственных реакций на желание Другого.