Лакан действительно обнаруживает, что женщина как будто бы не укладывается во фрейдовскую эдипальную рамку, но Лакан также обнаруживает и то, что эдипальная теория Фрейда выполняет функцию психоаналитической мифологии.

Вне зависимости от того, насколько женщина «не-вся», в мифе Фрейда это никогда не наделялось значениями не всего для психоанализа, высказывания или теории. То есть поставленный в психоаналитических терминах вопрос о том, что делать психоанализу с женщиной, не переставал волновать Фрейда всю жизнь. Но это же позволяло Фрейду выдвигать гипотезы о том, что женщине могло бы быть нужно или кем она является.  За что, собственно, Фрейду и приходилось расплачиваться локальным понижением теоретического уровня: речью о «темном континенте», морализаторством по поводу «проституированности» женщин, предположением о благотворным влиянии деторождения и т. д. Фрейд прикидывает, как вписать свои собственные поиски женской нехватки в русло психоанализа. Но эта же ставка постоянно возвращала вопрос о женщине в русло психоаналитической теории на правах еще одного «научного» или «медицинского» вызова. Фрейд расплачивался ошибочными суждениями, чтобы глупостей не натворили в другом месте.

Лакану же удалось так изящно обойти тему женской генитальности только потому что в теории Лакана мифологическое перемещается на другой уровень: им становится речь о женщине в принципе. Если до XX семинара теоретическое будущее женской сексуации было не решено и Лакану удавалось выдерживать рамку, в которой могли бы существовать невзаимосвязанные операции по обхождению с объектом у каждого из полов и, соответственно, собственные оригинальные претензии на неосуществимую генитальность, то к XX семинару мы получаем нечто, подозрительно напоминающее «теорию соблазнения» Фрейда. Якобы у женщины есть какая-то особая связь с нехваткой Другого, что оборачивается для нее частичным выпадением из фаллической логики.

Безошибочность теории Лакана приводит к идиотическим спорам в рамках наследующей Лакану гендерной и феминистской критики. С одной стороны, постепенно складывается принцип, который подрывает возможность мыслить половое различие отдельно от пары мужское-женское, переизобретенной и приписанной женщине в качестве пары фаллическое-иное. С другой стороны, закономерное недоверие к такому подходу увязает в опровержении инаковости женщин или гетеронормативного распределения. Обычно из него ничего не следует, кроме того, что женщина, опять же, «не-вся» относительно расщепления на фаллическое и иное наслаждение. Даже если «не-вся» теперь называется постгендерным или гендернофлюидным субъектом.

По всей видимости, это будет продолжаться до тех пор, пока речь о «не-всей» сама не станет не всем в теории женского и женщины.