Когда обсессик ориентируется Я-идеалом признанного другого, он не руководствуется им напрямую, а идентифицируется с образом в том виде, в котором этот образ считывается сообществом. Это приводит к столкновению с тем, что место, где на чаемое признание можно было бы рассчитывать, уже занято, так как идентификация носит вторичный характер и основывается на уже имеющемся образчике. Невротик навязчивости способен зафиксировать то, что у кого-то нечто уже есть и это известно всем, тогда как у него самого этого все еще нету, что также, на его взгляд, всем очевидно. С одной стороны, субъект всегда уже опаздывает по отношению к тому, кто уже прославлен. С другой стороны, имеющийся в распоряжении пример прославленного лица выступает в виде живого доказательства того, что на признание всё-таки можно рассчитывать.

Таким образом, обсессик пользуется той же меркой, что и прочие члены сообщества, образованного вокруг признанной фигуры, то есть способен также руководствоваться неспецифической, общей шкалой для подсчета славы и собственного бесславия, например, считая количество подписчиков в социальных сетях, если он ориентирован признанной медийной фигурой, или тираж опубликованных книг, если речь идет о писателе. Даже когда субъект настаивает, что на кого-то свалилась слава благодаря удачному стечению обстоятельств или кулуарным уловкам, это обнаруживает только то, что сам он не оказался на нужном месте, словно именно место или видимые признаки прославленности сделали признанного другого тем, кто он есть.

Но, несмотря на общераспространенный и ничем не выделяющий его персонально подход к подсчету славы, такой субъект противопоставляет себя собственному ближайшему окружению в сообществе, занимая место охранителя публичного образа другого. Обсессик настаивает на том, что он, по крайней мере, обладает хорошим, не общеупотребимым вкусом, и это может его роднить с прославленным другим. Возникает ситуация, в которой окружающая публика недостаточно избирательна или адекватна относительно уже признанного продукта. Она пользуется им нелепо и ценит лишь за громкий статус, а не за то потаенное, что могут будто бы оценить только разбирающиеся.

С этих позиций можно было бы коснуться того, как невротик накапливает тревогу. Дело не только в том, что он беспокоится о продукте за признанного другого, трясется там, где тот спокойно работает. И не только в том, что он сам не выдерживает высокого уровня, требуемого им самим от окружающих. Куда более пугающим для обсессика может стать открытие, согласно которому непонятно, на основании чего признанная фигура действует. А его собственные побуждения основываются исключительно на том, что он вносит со своей стороны. То есть жалобы на свою ничтожность и одержимость хорошим вкусом, который с признанной фигурой его должна была бы роднить, никак не соотносятся с происходящим не по причине его безызвестности или отсутствия удачной позиции. Он отвечает этими рассуждениями лишь на тот вопрос, который сам себе задает, в рамках связи, которую сам же и организовал.

Нередко такие открытия субъекта посещают, и оборачиваются они самосаботажем на уровне собственной деятельности, возвращением на полпути к вопросу о наилучших стратегиях действия в его положении, к вопросу о том, есть ли у него право или стоит ли дело того, чтобы за него браться. Обсессик нередко заявляет в течение анализа, что он «неадекватен ситуации» или «ждет столкновения с реальностью», но всегда эта «реальность» и «адекватность» выступает в виде знания о своей никчемности. С этими заявлениями на устах субъект опять возвращается к ситуации, в которой ему предстоит решить: либо он ничтожен по сравнению с прославленной фигурой, и это должно стать суровой правдой его положения, либо даже его избирательный подход к великому произведению недостаточно избирательный. Но никогда само внесение подобной диспозиции не становится неадекватным. Невротик продолжает решать вопрос о том, кем он мог бы быть для Другого, как будто он еще не занимает никакого положения и только призван его занять.