Андрей Денисюк

Ослепляющий блеск психоаналитической клиники

В предисловии к сборнику «Negativity in Psychoanalysis» Жижек выражает опасение по поводу «философской колонизации психоанализа». Для Жижека колонизация заключается в сращении психоаналитических понятий с философскими, например, в подмене влечения к смерти философемой негации. Эта подмена позволяет ограничиться опорой на философское исследование негативности, делая примат клиники не обязательным. Занимательно, что такое же опасение вызывает сам Жижек у современного князя лакановского анализа – Миллера. Миллер, в свойственной ему патерналистской манере, обвиняет Жижека, Бадью и прочих прибегающих к Лакану философов в колонизации Лакана. По словам Миллера, Жижек – «жижекизирует Лакана». В свете миллеровских обвинений, опасения Жижека приобретают оттенок комичного, словно вор возмущается что у него украли краденое.

Солидарность Жижека с недавним начинанием Тупинамба, где тот занимается разоблачением лакановской идеологии, еще сильнее закручивает сюжет с кражей краденого. В изложении Тупинамба Миллер выступает в виде идеолога означающего, который, не без попустительства Лакана, колонизирует лингвистику, в частности, и науку, вообще. Именно Миллер стал тем наследником, при котором учение Лакана, с одной стороны, оказалось пригодно для экспансии в области с клиникой не связанные и, с другой стороны, застыло в формах миллеровской организации, не терпящей никакого вмешательства извне. Если угодно, Лакан был миллеризирован. Комическое приобретает новый оттенок – два вора встречаются и возмущаются воровством друг у друга.

В конце концов мы имеем следующую фигуру:

1. Жижек сетует на колонизацию клиники со стороны философии и в тот же момент присоединяется к обвинению Миллера в идеологизации Лакана.

2. Миллер обвиняет Жижека в философской идеологизации Лакана и в тот же момент предпринимает психоаналитическую колонизацию областей, не имеющих отношения к психоаналитической клинике.

Значение и значительность анализанта

Вопрос о значении и значительности носит сложносоставной характер. Значительность вещи обычно исчисляется тем значением, которое она может иметь или уже имеет в ситуации. В то же время задним числом предполагается, что если что-то и может иметь значение, так это вещи явно или скрыто значительные. Так, позиция анализанта имеет разное значение для клиники в зависимости от того, что в конкретной аналитической институции считается вещами значительными и вместе с этим значительным каждый раз оказываются вещи, которым удалось занять место институционального фантазма.

Это рекурсивное наслоение удачно иллюстрирует дискуссия о месте анализанта, инициированная еще Лаканом. В отличие от эго-психологической практики и прочих наследующих Фрейду терапевтических течений, психоаналитик не выступает в виде опоры здоровой части Я анализанта, как, впрочем, не выступает и тем, кто опоры лишает. По большей части аналитик в принципе не имеет прямых сношений с клиентом, его интересуют только символическая структура речи – решать, что с этим делать, клиенту придется самостоятельно. С одной стороны, эта позиция избавила психоаналитиков от трясины навязчивого анализа контрпереноса, так как интерпретативная активность перестала рассматриваться в виде сообщения пациенту, и, следовательно, уже не имело значения, до какой степени аналитик справляется с функцией незамутненного зеркала психической жизни. С другой стороны, как только анализант оказывается тем, кто анализ делает, а аналитик перестает быть носителем особых профессиональных свойств и сводится к функции речи, шатким становится положение не конкретного недостаточно проработанного специалиста, а анализа вообще. Тревога аналитика более не может быть канализирована в дидактическую активность, в силу того что делает его аналитиком не мастерство, а анализанты.

В этих условиях анализант расщепляется между двумя значениями и значительностями в зависимости от того, какое институциональное место занимает его аналитик. Или анализант – это тот, кто нуждается, и в таком случае наиболее значительным будет наиболее страдающий тип, значение которого заключено в поддержании требования удовлетворения от специалиста. Или анализант – это тот, в ком нуждается аналитик, и тогда наиболее значительным становится наиболее «тяжелый», бросающий вызов любому мастерству случай, значение которого заключено в поддержании особого статуса дисциплины и оправдании профессиональной шаткости.

Имя этим двум анализантам сегодня – требующий особого отношения аутист и бросающий вызов специалитету психотик.

Ответ на вопрос о бессознательном у Юнга и Райха

Экстравагантность занимаемой Фрейдом позиции, относительно которой модернизация зачастую оборачивается движением вспять, ярко живописует судьба бессознательного после Фрейда в лице таких фигур, как Карл Юнг и Вильгельм Райх.

Карл Юнг неоднократно сетует на будуарную узость наследников Фрейда, их сосредоточенность на сексуальности, и собственным вкладом пытается восполнить недостаточное внимание к культурным процессам.  Для этих целей он пересматривает бессознательное с учетом элемента культурной связи, противопоставляя измерение смыслов якобы фрейдовскому сексуальному биологизму. В это же время Вильгельм Райх, на понятийном уровне, движется в противоположную сторону, либидо сначала в его тексте становится чем-то, что опоясывает весь мир, а затем и вовсе тотализируется до жизненной, оргонической энергии. Если Юнга беспокоит неучитываемая за сексуальностью культура, то Райх испытывает раздражение по поводу ограниченности сексуального. И тем не менее, при разнице подхода к бессознательному, оба автора силятся привнести нечто, что должно было бы порвать с ригидностью Фрейда через открытие новой территории.. Этот запал первооткрывателя, возможность увидеть весь мир окутанным энергетическими или смысловыми отношениями до сих пор вызывает большой соблазн у аудитории. Им обоим удается задействовать то наслаждение, от которого сам Фрейд пренебрежительно отказывался под именем «океанического чувства».

Вместе с этим то, как оба автора полагаются на бессознательное, оказывается сугубо дофрейдовским (а значит, и доаналитическим) шагом. Известно, что Фрейд не был первым, кто заявил о бессознательном. Бессознательное в виде дополнительного пространства, скрытых интенций активно разрабатывались, например, у Шопенгауэра (в виде слепоты воли к жизни) или Лейбница (бессознательные связи монад), не зря именно на этих авторов Юнг опирается при разработке синхронической теории. То, что Фрейда выделяет на фоне прочих, это чувствительность к расщеплению. Дело не в том, что мир расщепляется на осознанный и неосознанный, и по этому, согласно Юнгу, могут существовать разного рода слабые связи, из обычной, осознаваемой причинности не выводимые. Но в первую очередь в том, что само бессознательное расщеплено. Аудитория реагирует на ложные открытия Фрейда как на то, что было вытеснено, хотя в силу фактической ложности заявления вытеснять, казалось бы, было нечего.. Самого Фрейда эти наблюдения сбивают с толку, он, с одной стороны, перебирает гипотезы, ни одна из которых не может удержаться на уровне сделанного им открытия, а с другой — пресекает любые попытки своих восторженных учеников (в виде того же Юнга) что-то с этим поделать.

Благодаря такого рода неуступчивости Фрейда и стало возможным его переписывание Лаканом не в виде объяснительной модели (наподобие энергетической системы Райха), а через схематизацию, логически соответствующую самому бессознательному. Топология не объясняет устройство психики, а буквально ей синонимична. По этой причине Лакану уже нет нужды не только настаивать на важности схематизации, как если бы в формальной записи самой по себе содержалась теоретическая прибавка, но и на апелляции к бессознательному, как если бы бессознательное вкупе со знанием о нем не было и так всегда уже ближайшим для субъекта.

Обнадеженность психоанализом

Как видно при первом приближении, субъект оказывается охвачен не конкретной инициативой, а местом, которое та или иная практика может занимать. Речь идет о месте истины. Именно истина становится тем, что, с одной стороны, субъекта захватывает, принуждая невротика пускаться на ее разыскание, а с другой, обнаруживается там, где сам невротик с чем-либо дело иметь не намерен. Иллюстративным примером такого захватывающего избегания было и открытие Фрейда. Фрейд не столько шокирует публику содержанием своего коперниканского переворота в психическом, как он сам об этом отзывался, вписывая себя вслед за Коперником и Дарвином в историю низвержения человеческого честолюбия, сколько учреждает совершенно новую ситуацию, при которой истиной становится не система Фрейда, а реакция его аудитории. Истина оказывается на стороне субъекта, и не выказать ее он не может.

Это наблюдение идет вразрез с обычным представлением об истине как о чем-то, что только должно быть открыто или требует специальной подготовки, духовных практик и медитации. Напротив, готовиться к ней нет необходимости, поскольку она в любом случае сказывается в виде невроза того, кто оказывается ею охвачен. Преследуя истину, невротик сам, в своем собственном лице, истину ситуации невроза представляет.

Делая ставку на анализ, предполагая, что чем более он в анализе уверится, тем большее благоприобретение его ожидает, субъект действует чисто воображаемым образом. От такого же воображаемого обхождения с анализом не защищен и сам аналитик: мы можем наблюдать это как во фрейдовских заявлениях о религии или антропологии, так и в ажитации современных нам аналитиков по поводу чистоты их метода или опасности университета, капитализма и т.д. На засилье воображаемого в этих случаях указывает забегающая вперед речь, предостережение. Сам аналитик находится в положении невротика навязчивости, который пытается упредить интерпретацию своего психоаналитика, опередить его в толковании собственного сновидения или обратить внимание на оговорку.

Общность аналитика и анализанта перед событием психоанализа укоренена в синхронии психоаналитического проекта. Перенос срабатывает одновременно на уровне аналитического акта – где он искусственно конструируется, а не является просто трепетом перед специалистом или влюбленностью – и на уровне аналитического проекта как детища желания Фрейда, где уже сам аналитик и анализант конструируются фрейдовским заявлением, отвечая на него истиной своего желания. В зависимости от судьбы влечений конкретного субъекта ответить он может, заняв место на кушетке, в аналитическом кресле или вовсе не пожелав об анализе ничего знать.

Таким образом, ни о какой «полной проработке» в анализе речи быть не может, не только по причине ее недостижимости, о чем известно каждому добросовестному исследователю, но и поскольку успех аналитическому вмешательству как раз и гарантирует базовая «непроработанность», запутанность субъекта в речи. Находясь не в лучшем структурном положении, чем анализант, аналитик тем не менее может указать на то, как невротик истиной наслаждается. Однако психоаналитику это удается не в силу «чистого рассудка», а просто потому, что голову он теряет в другом месте (например, на почве анализа). Именно это обналичивание наслаждения субъекта и может заставить его сместить позицию, заняв другое место в истине ситуации своего невроза.

Великий человек в психоаналитической клинике

Согласно Фрейду, художественный продукт является результатом сублиматорной активности, культурным оформлением вытесняемых влечений. Это положение породило представление о том, что прохождение анализа может быть опасно для продуктивности художника. Если анализ является чем-то, что избавляет от внутриличностного конфликта и симптоматических образований на его основе, не станет ли он в таком случае также избавителем и от творческого таланта?

Уже в самой этой формулировке содержится образование конфликтного рода. С одной стороны, сублимация рассматривается как облагораживание влечений, что-то, что может привести к условно нормальному функционированию субъекта. С другой стороны, эта же сублимация отдает флером неподлинности, поскольку субъект становится одержим художественным проектом, вместо якобы более непосредственного приложения сексуальных влечений. Сам Фрейд то обращается к сублимации как к желательной судьбе влечений, то, напротив, отказывает ей в статусе идеала генитальной стадии развития.

Этот же конфликт прослеживается в судьбе той среды, где представление об аналитической опасности для художественного творения получило свое первое широкое распространение – речь идет о писательском сообществе начала XX века. Модернистские авторы воодушевленно подхватывают психоаналитический инструментарий для нужд объяснения собственного творчества, пытаясь задействовать в творческой деятельности бессознательное, рассматриваемое ими как склад нереализованных инстинктивных сил. В то же время они с большой опаской относятся к клинической составляющей анализа, подозревая ее в нормализации и сокрытии от субъекта потенциальных сил инстинкта.

И в неопределенности Фрейда относительно сублимации, и в замешательстве художественного сообщества по поводу следствий анализа обнаруживается расщепление психоаналитической теории. То, что Фрейд изначально представляет в содержании теоретического аппарата, оказавшись на стороне широкой аудитории, приводит к истеризации сообществ психоанализом. Истеризация аналитической теорией, попытка обойтись с ней не аналитическим образом, найти в ней опору для противопоставления классическому письму и образуют область, к которой обращается акт психоаналитической теории.

Постепенно выясняется, что наиболее пригодным к аналитическому вмешательству оказывается не классический больной с его персональным симптоматическим страданием, а скорее субъект, затронутый вопросом того, что могло бы произойти с его субъективностью, призванием или самим анализом. Так, акт психоаналитической теории в отличие от содержания, располагающегося у Фрейда на уровне клинической нозологии, обращается к общей невротической картине, отмеченной избыточной деятельностью субъекта, в том числе выраженной в прибавочной обнадеженности или опасливости по поводу инициатив различного рода.

Содержание аналитического предприятия

Широко известны слова Лакана о том, что анализант сначала говорит о себе, но не с аналитиком, затем с аналитиком, но не о себе и, в конце концов, о себе и с аналитиком, что совпадает с окончанием анализа. Это лакановское заявление непосредственным образом связано с работой фантазма в анализе. Через несовпадение между положением аналитика и речью анализанта высвечивается зазор места речи, места Другого – тех символических отношений, которые речь организуют. Так, с течением анализа субъект обнаруживает не только до какой степени его положение простроено этими символическими отношениями, но и то, насколько нехватка Другого, пропажа на уровне символического закона к самому субъекту отношения не имеет. Невротик, по словам Лакана, сталкивается с тем, что кастрирован не он сам, а Другой. Это обстоятельство открывает возможность разминуться с обреченностью на поддержание Другого собственным невротическим симптомом. Симптом, посредством аналитического вмешательства, преобразуется в то, что в лакановской клинике носит именование синтома.

Синтом, как следствие прохождения сквозь фантазм, напоминает переобретение различия. Если в условно невротической ситуации субъект упорствует в содержании высказывания, понимая происходящее с ним буквально и пытаясь занять сторону, которая сулит избавиться от симптоматического затруднения, то это способствует лишь усилению тревоги. Не имея возможности выбрать между несколькими одинаково валидными инициативами или перейти из одного положения в другое, субъект замирает в колебательном движении относительно объекта желания, т.е. наслаждается. При этом отбрасывается уровень акта высказывания и привносимое им второе различие, которое уже не располагается в лоне требования и его прокрастинации, но относится к желанию субъекта. Анализ же способен поставить под вопрос функцию знания, заронив в субъекта смещение относительно перебора всевозможных новых для него состояний и инициатив.

Великий человек и селебрити

Великий человек, получивший концептуализацию у Фрейда в виде пресловутого großen Mann, как и любая результативная теоретизация, порывает с повсеместным взглядом. Обычно считается, что селебрити и великий человек синонимичны, поскольку предполагается, что известность может быть мерилом величия, а из величия персоны якобы должна следовать повсеместная слава. В то же время Фрейд явно уклоняется от такого рода трактовки, описывая срабатывание großen Mann в терминах психического, напрямую к величию не отсылающего. Согласно Фрейду, первое, что отличало бы великого человека от селебрити, заключается в том, что великий человек характеризуется исключительно спецификой срабатывания его Я-идеала, причем слава этого великого лица значения не имеет. Другими словами, конкретная персоналия и осведомленность окружающих на ее счет не играют никакой роли. Достаточно интеллектуального вклада, через который может быть предъявлен Я-идеал. Этот процесс и делает der große Mann местом массового переноса. Таким образом, Фрейд определяет великого человека через степень вмешательства в психическую жизнь субъектов не в виде впечатления возвышенного величия, а в лице переменной, структурирующей на уровне сообщества любые переживания.

Активность через интеллектуальный вклад в противовес селебрити сближает великого человека с другой избитой фигурой – гением. Причем сходства обнаруживаются и в судьбе понятий. Концепцию große Mann Фрейд разрабатывает, порывая с расхожими представлениями о величии – точно так же и Ницше пытается вырвать понятие гения из романтической традиции:

1. Гений – это место, а не индивид. Несмотря на то, что невротик навязчивости полагает, будто величие было бы избавлением от невроза, гений представляет только усиление психического конфликта. Эта черта в том числе способствует образованию переноса на него. То, что здесь действует, это устройство сцены – место же гения занимается конкретным лицом более или менее случайно.

2. Гений – это процесс, а не конечный тип. Хотя обычно предполагается, что великий человек выступает в виде кого-то, в ком нечто достигает наибольшего развития. Перед нами только частный эксцесс воли к власти, так же как, согласно Ницше, выживают не самые сильные и совершенные типы, но наиболее приспособленные к среде. Некто оказывается возведен в ранг великого человека посредством субъектов, приспособившихся к среде, заданной Я-идеалом великого человека – они его в виде гения и провозглашают, а затем собственноручно хоронят. На это убийство гения его же почитателями неустанно указывает невротик навязчивости. Невротик испытывает тревогу за вклад признанного лица, фиксируя неаккуратное с ним обхождение со стороны наследников. В то время как сам автор интеллектуального вклада как правило не озабочен по поводу судьбы его продукта, чему отчасти его продуктивность и обязана.

3. Гений создается, а не рождается. Великий человек обнаруживает собственный Я-идеал не ранее, чем сталкивается с публичностью. При этом Я-идеал формируется в публичности вместе с его предъявлением, а не находится на стороне субъекта в латентном виде, пока тот не выйдет на общественную сцену.

Колебательное движения наслаждающегося существа производит впечатление застревания, невозможности отделаться от объекта. Это застревание между ресентиментом и жалостью или обвинением другого и самоуничижением устроено фантазматическим образом. Хотя обсессик и упорствует в непризнании того, что существует другая относительно занимаемой им самим позиция, именно это упорство его и выдаёт. Субъект сколь угодно лояльный психоаналитическому вмешательству и осведомленный в теоретических вопросах тем не менее упорно продолжает понимать происходящее с ним буквально. Настаивает на том, что он с чрезвычайной серьезностью подходит к собственному затруднению и пытается наконец обнаружить пути выхода из него, при том что разрешение постигшего его затруднения каждый раз оказывается невозможным в силу необходимости выбрать между одинаково валидными и в то же время взаимоисключающими инициативами. Эта конструкция невозможного выбора представляется чисто фантазматическим построением, невротик опирается на нее для урегулирования отношений с объектом желания.

Рамка фантазма позволяет контейнировать возникающую при приближении к объекту желания тревогу, но как желающего субъекта сам невротик себя не рассматривает. Ему необходимо признание со стороны Другого, указывающее на то, что обсессику все же найдется место в символических отношениях. Если такое признание не имеет места автоматическим, незаметным для невротика образом, то он впадает в ступор. С одной стороны, он не может действовать без Другого, с другой, не признает, что Другой от него отделен. Эта невозможность увидеть разнесенность содержания высказывания и акта желания нужна обсессику для сохранения буквального понимания происходящего с ним.

Разумеется, невротик навязчивости постоянно оговаривается, якобы он не в силах себя контролировать или на ситуацию повлиять. Но речь эта по-прежнему встраивается в его невротический фантазм. Он не признаёт кастрации Другого и на воображаемом уровне оговаривается о собственном бессилии, лишь бы Другой оставался молчаливым целым. Если такому субъекту становятся очевидны эксцессы жизни желания, он спешит их вытеснить моральным самообвинением или метакомментарием, призванным оставить последнее слово за ним самим. Он тот, кто желает поставить последнюю точку, что мы так часто наблюдаем на материале интернет-дискуссий.

Невозможность переопределить симптоматическое, застрявшее различие, ставит субъекта в позицию того, кто вынужден постоянно сталкиваться с самим собой. Убивать Другого для того, чтобы сохранить его. Обсессивно диагностировать у себя невроз, чтобы избавиться от невротического затруднения. Разыскивать порчу в ближнем, чтобы иметь с ним дело. В конце концов, мир обращенного обсессиком на себя же требования ярко живописуют его фантазии. Это апокалиптический сценарий смерти человечества и выживания в пустом мире или, напротив, суицидальные надежды умереть во сне.

Возвращаясь к характерным для обсессивного субъекта переживаниям, необходимо указать не на то, чему они обязаны, но на то, чему они служат ширмой. Если в психотерапии любой модальности невротик традиционно удостаивается диагноза «тревожное расстройство» (зачастую вкупе с целой плеядой других: ОКР, депрессии, СДВГ и тд.), то, с точки зрения Лакана, обсессик, напротив, своей тревоги не демонстрирует, он занят тревогой Другого.

В случае условного ресентимента невротику навязчивости приходится предполагать, что малый другой тревоги лишен и поэтому может действовать более-менее свободно, обладать необходимым для продуктивности уровнем невежества, которое приводит его к глупым промахам в производстве продукта и слепоте к собственной глупости. Такого рода предположение о существовании простой души, избавленной от запирательства (прокрастинации в производстве продукта), не может не вызывать зависти у обсессика. В то же время это же обстоятельство предполагаемого невротиком невежества на стороне другого вызывает у обсессивного субъекта негодование. Невротик навязчивости стремится стать рефлексивным глазом другого, вернуть ему отброшенную тревогу. Невозможность так же, как кажется обсессику, легко и бесстыдно действовать, заставляет его подозревать этого ближнего в злонамеренности и применять к нему санкции педагогического характера. Это может быть требование, призванное вменить невежде чувство вкуса в виде отказа от легкодоступного наслаждения, или необходимость и вовсе отлучить его от трибуны, заставить замолчать.

Что касается того, что выше было названо жалостью, то здесь посредством мерки Я-идеала обсессиком также фиксируется интенсивность желания попавшегося ему под руку другого. И способ, при помощи которого этот другой к наслаждению прибегает, оказывается для субъекта недостаточно избирательным, постыдно пошлым, что в свою очередь вызывает отвращение, приводящее к агрессивным, попыткам избавиться от загрязненного объекта. То, что было результатом ресентимента в виде негодования и никогда не претваряющихся в жизнь фантазий о причинении вреда своему окружению, также служит источником и для жалости. Жалость к ближнему предстает как результат, подавляемой к отвратительному объекту, агрессии. Постоянные видения садистских расправ над другим подпитывают жестокость Сверх-Я, с которой эти требования смерти возвращаются обратно к субъекту. Требования смерти другому оборачивается смертью требования, видения садистских расправ оборачиваются суицидальными фантазиями. В конечном итоге совесть в виде того, что Ницше обозначил как элемент извращенной воли к власти, требует только одного – больше власти, то есть, в данном случае, больше совестливости. Стыд, сопутствующий отвращению к способу наслаждения другого, заставляет субъекта санкционировать истязающую педагогику собственного желания.

И жалость, и ресентимент могут быть предъявлены на материале диагностики невроза общего для всех участников ситуации, тем не менее они выгадывают для диагностирующего особую позицию, занимая которую обсессик может совершать нападки на другого, продиктованные негодованием насчет ограниченности своего окружения, или же на самого себя в силу стыда за постыдное наслаждение, которое он из этого негодования извлекает. В обоих случаях обсессику удаётся насладиться прибавочным способом, он организован вокруг повторения операций с тревогой другого и извлечения из них наслаждения. Истина ситуации заключается в том, что этот нерадивый другой обсессивному субъекту нужен и более того, чем постыднее эта истина, тем более она нагружена наслаждением.

Жалость и ресентимент невроза навязчивости

Невротик навязчивости зачастую, охотно пользуясь попавшимися ему под руку нозологическими категориями, диагностирует обсессию как у себя, так и окружающих его субъектов. И несмотря на то, что наличие невроза как будто бы в равной мере признается у всех участников процесса диагностики, не важно диагност это или тот, кто диагностику получает, бросается в глаза неравномерность в способе с этим признанием обходиться. Так, обсессика, фиксирующего невротические признаки у своего окружения, с самим этим окружением спутать нельзя. Заявляемая обсессиком универсальность невротической ситуации как будто бы только и служит для поддержания размежевания с ближним. Собственное положение невротика и тех, кто, по его словам, так же неврозом охвачен, различаются. Именно это, а не интенсивность или характер «душевных переживаний», выступает в виде обсессивного симптома.

Зачастую обсессивная диагностика невроза имеет двойное направление. С одной стороны, это специфическая смесь зависти и негодования, то, что можно было бы назвать ресентиментом, с другой - вины и отвращения, или же жалости. Субъект поверяет Я-идеалом желание другого и обнаруживает, что тот всегда уже оказывается не на уровне выдвигаемого к нему требования. Эта заинтересованность, аккумуляция невротиком тревоги, которая распознается им как маркер уровня желания, выступает в виде того, что диагностирующего невроз обсессика от тех, кого он как невротиков распознал, отделяет. Хотя нигде в поведенческой плоскости окружающие обсессика субъекты от него самого могут не отличаться, в области операции с тревогой он выделяет им другое место.

Стремление к диагностике, пронизанной жалостью и ресентиментом, в независимости от характера используемых субъектом нозологических категорий, и долженствование с этой речью сообразоваться, традиционно привлекает внимание любого пси-специалиста. Неважно, будет ли психолог проводить эту речь по разряду защит, например, интеллектуализации, не позволяющей субъекту сообщить о своих потребностях прямо, или когнитивного искажения, заставляющего субъекта прибегать к гипотезе «нормального положения дел» и тем только усугублять симптом, ответ специалиста будет располагаться на уровне содержания речи. С обсессиком будут говорить на его же языке, несмотря на то, что перед нами якобы два индивида, что, как считается должно сообщать терапии благоприятный исход - ведь они делят одно ухо, прислушиваются к тем же вещам.

Фиксация своих переживаний и рефлексия на их счет, а также на счет самой фиксации, попытки вооружиться различного рода психологическими методиками или наконец бросить это занятие, является деятельностью обсессивного субъекта по преимуществу. Если же психотерапевт по каким-то причинам не решился держать клиента в долгоиграющей, так называемой «поддерживающей терапии», такого рода неудобного пациента в конце концов выставят за дверь. Обычно это увольнение сопровождается указанием на то, что клиент за свой симптом держится и излечиться не спешит. Причём это досадное обстоятельство любому достаточно невротизированному субъекту известно и до вступления в терапию, если он этого не сообщает на первой же сессии, то едва ли не из деликатности, опасаясь спугнуть терапевта.

Учитывая характер речи о нехватке в постлакановском сообществе, приходится констатировать, что возвышенно-трагическая постановка вопроса не только не касается материй, с которыми сам Лакан имел дело, но и не может повлиять на отношения субъекта с нехваткой. В то время как дискурс аналитика, как порывает с интуитивно-моральной, гуманитарной речью, так и вносит новое господствующее означающее. Только такой эксцесс может произвести вмешательство на уровне акта высказывания. Субъект не обучается или прорабатывается, а буквально заражается бессмыслицей, что приводит к реорганизации позиции относительно истины. Ничего в его биографической истории может не измениться, субъект может даже не включить этот эпизод в рассказ о себе, ему нет нужды о своем месте относительно нехватки уведомлять всех окружающих, как если бы речь шла о новообретенной идентичности. Так же как речь о нехватке для самого аналитика не является привилегированным путем артикуляции, знакомить анализантов с лакановской терминологией попросту бессмысленно.

Как это ни странно, именно новая бессмыслица становится фундаментом смысла. И при этом, по словам Лакана, краеугольный камень в виде самого аналитика – того кто стал в условиях переноса предварительно знающим – окажется в течении анализа из фундамента здания истины изъят. Обрушение, которое за этим последует, не может хорошо невротизированного субъекта не привлекать. Аналитик выступает в виде ложной опоры невроза, с крушением которой обнаруживается, что субъект может обходиться и без восполнения кастрации Другого своим неврозом, как впрочем и без самого аналитика.

Если согласиться с тем, что Фрейд глупостей не говорил, остается выяснить, чем тогда являются довольно бессмысленные части его психоаналитического текста и интерпретаций? Известно, с каким воодушевлением психоаналитическое знание сначала было подхвачено сообществом как «новое» и «эмансипаторное», а затем с такой же стремительностью отброшено как безнадежно «устаревшее» и «репрессивное». В первую очередь это не ускользает от внимания самих аналитиков, поскольку понятия устаревания или репрессивности являются сугубо до-аналитическими. Тем не менее отдельные теории Фрейда, будь то псевдо-антропологическая теория о первобытной орде или взгляд на эдипализацию и penisneid, то и дело спрашиваются на предмет их соответствия новейшим открытиям гуманитарной и естественной науки. При этом остался ли исследователь психоанализом воодушевлен или разочарован никакого значения не имеет: и в том и в другом случае здесь не высказывают больше, чем уже знают, причем знают знанием вполне конкретным – бюрократическим.

Сама же бюрократия к пыльным коридорам или архивному каталогу вовсе не сводится: если мы имеем дело с дискурсом университета в лакановском смысле, то дискурс может обходиться не только без вещей, но даже без слов. В конце концов, всевозможные порывания с университетом только возвращают субъекта к bildung традиции, и чем более прорывным, порывающим со всем затхлым, предстает обновленный университет, тем активнее субъекту приходится образовываться, гуманитаризироваться, полагаясь на знание, как если бы он его продуцировал, а не пользовался функцией от S2 для поддержки собственного желания. Этот процесс приводит к вытеснению всего, что с материей желания было бы связано. Субъект отнюдь не невинен и к содержанию речи о себе не сводится. В следствии этого вытеснения он повинуется S1 «продолжай познавать», уклоняется от аспектов, способных функцию знания проблематизировать. Именно S2, а не конкретный плохой бюрократ, является деятелем дискурса университета, то есть таким знанием, которое действует анонимно для своего носителя и вместе с этим позволяет ему расположиться только около источника наслаждения – истины.

У вытеснения есть и обратная сторона ⎼ тревога, вызываемая аналитической позицией. Психоаналитический текст начинает напоминать бессмыслицу, а сам аналитик, даже если он последний конформист, непременно представляется кем-то экстравагантным. К знанию аналитика не удается подойти с привычной меркой из-за его связи с желанием: его можно только толковать и корректировать, но не опровергать, так как оно само занимает место истины, это миф. Мифологическая составляющая – сосредоточение глупости в одном месте – позволяет аналитику не ошибаться в других. К ряду таких мифологем относится как учение Фрейда о первобытном отце, так и классические замечания рядового психоаналитика фрейдистской эпохи, сталкивающие анализанта с тем, что он сексуально озабочен матерью или, если анализант женщина, завидует наличию пениса у мужчин.

Лакан оказался в довольно пикантном положении, его собственное знание возвращалось к нему в виде истины. То, от чего, по выражению Фрейда, автор избавляется в процессе дефекации письмом, возвращается к нему в виде субъекта этим письмом захваченного – афатика, неспособного к производству знания. Возня с отброшенным анальным объектом, вынесение господствующего означающего другого на уровень акта высказывания оборачивается, в лучшем случае, лепетом S2 на уровне содержания. Продукт ближайшего и часто случайного другого можно снабдить ссылками в диссертационной работе или ответить разоблачительным текстом. Но неизменным остается то, что обсессизированный субъект не обнаруживает собственную тревогу, его заполоняет отброшенная в продукте тревога другого. В конце концов, на месте знания в дискурсе университета находится призыв господина – продолжай познавать, и обсессик познает, замыкая круг из наслаждения, вины и знания. Именно эти три категории отмечают позицию обсессивного субъекта, держащего публичную речь. Позицию, отмеченную непрестанным производством не знания, но самоэкзаменирования, обслуживания истины, заставляющего или впадать в афазию, или только и делать, что стыдливо смещаться по цепи S2.

Описанная ситуация знакома любому более-менее чувствительному мыслителю, не ускользнула она и от представителей Люблянской школы. Предостережение по поводу истины и нападки на дискурс университета давно стали излюбленным ходом современных лаканистов. Известный Жижековский метод параллаксного видения, то есть смещение критического взгляда относительно программы критики, демонстрирует слепые пятна разоблачительного инструментария, в том числе в текстах тех, для кого симптоматичным оказалась речь самого Жижека. Можно сказать, что Жижек принадлежит к одним из немногих, кому удалось нападки на собственных слушателей превратить в метод. Но каким бы изысканным ни был этот критический ход, даже если он представляет собой критику самой критики, он по-прежнему обращается к аудитории напрямую так, как если бы она могла скорректировать свои действия и на этот раз знание в ранг закона не возводить. Слушателей здесь по-прежнему образовывают, сохраняя как предубеждение относительно их невинности, так и предположение о целебном свойстве подобной дидактики.

В то же время уже Фрейд явно указывал на то, что нечто аудиторией остается неусвоенным, и еще чаще усваивается стремительно и тут же задействуется на нужды далекие от задач психоанализа, но не в силу неосведомленности или наивности слушателей, а по причине персонально от них не зависящей, – речь идет о вытеснении. Причем в аудитории подготовленной оно может дать о себе знать даже в большей мере. Дело не в «неудобных» или «будуарных» темах, как предполагал сам Фрейд, напротив, «дамы и господа» не только готовы к скабрезностям, но и ждут их. Неудобность психоаналитика заключается в его способности проблематизировать функцию знания, указать на то, каким образом субъект истиной наслаждается. Причем наслаждение аналитик не пресекает, он не спешит субъекта образовывать, критически осведомляя о том, что нечто от невротика ускользает. Вместо этого, вслед за указанием на наслаждение, с чем может справиться и социальный критик, идет второй такт интерпретации – новое господствующее означающее, которому не грозит застревание на уровне акта университетского продукта. Это S1 субъекту чуждо, но скорее принимает ее за остроту, если не за глупость. В свете этого сопротивления аналитик предстает чем-то скандальным из-за бессмыслицы в своей речи, той ее части, которую не удается возвести в достоинство истины, а значит и насладиться. Нереальным, бессмысленным, на первый взгляд, кажется то, что не ухватывается щупальцами характерного для субъекта способа наслаждаться. Но именно это в интерпретации и оказывается способным на ситуацию повлиять.

Наравне с неожиданной смычкой социальной теории и лакановского психоанализа, не менее поразительным кажется расхождение между тем, как с нехваткой обходился сам Лакан, и тем, как имеют с ней дело наследующие ему психоаналитики. В отличие от того озабоченного тона, который принимает любая речь о нехватке сегодня, сам Лакан, похоже, настолько фатально настроен не был. Более того, сама по себе эта материя его мало интересовала, на что указывает та легкость, с которой он готов был смещать акценты семинаров, то увольняя, то, напротив, возвращая целую плеяду означающих. Означающих, которые впоследствии буквально застревали в его аудитории, по какой-то причине не способной обходиться с ними со свойственной Лакану легкостью. «Истина», «желание», «реальное», «Другой» и, наконец, «нехватка», становились тем, что аудитория семинаров сначала быстро подхватывала, а затем никак не могла избыть: по выражению Лакана, чтобы заговорить самостоятельно, его слушателям не доставало, пожалуй, лишь немного стыда.

Похоже, что сегодня львиная доля наговоренного Лаканом все-таки стыда удостоилась. Пока Лакан говорил – прочие молчали, когда Лакан замолчал, говорить стали афатики, причем говорить молча. Лакан определяет эту специфическую афазию как неспособность проблематизировать функцию знания, неспособность, носителем которой становится мыслящий субъект – продукт дискурса университета. Подгоняемый стыдом, он наслаждается истиной, смещается по батарее означающих, производит гуманитарный продукт. Верным указанием на наслаждение является то, что нечто повторяется, например, в виде невозможности отделаться от введенных Лаканом означающих и их беспрестанного утверждения. Знание Лакана, увиденное другими глазами, было возведено в закон, это привело к появлению истины с одной стороны и пропаже самого знания, с другой. На место психоаналитического знания Лакана, заступила борьба за Лакановскую истину.

Борьбу подобного типа мы и можем наблюдать между постколониальным философом и изо всех сил хранящим верность Лакану психоаналитиком. Отличие занимаемых ими позиций исключительно политическое - на месте закона оказывается S2 разного характера, но общим остается его падение в ранг симптома.

Вместе с этим нельзя отрицать, что этой борьбе за истину мы многим обязаны: именно она приводит к возобновлению производства знания. Ведь если имеет место расщепленный субъект – тот, кому истина далеко не безразлична, то имеет место и дискурс аналитика, где с наслаждением пресловутой истиной можно как-то обойтись. В дискурсе аналитика функция знания может быть проблематизирована вновь.

Следовало бы указать, что когда приходится держать речь о нехватке – она дает о себе знать в другом месте. На уровне акта высказывания нехватка проявляется там, где содержание речи о нехватке же, простроено интуитивно-моральным образом, не терпящим оговорок о неполноте. Если вы взялись вести речь о неучтенном или реальном, вам придется действовать так, как если бы вы точно знали, что именно выпало и о чем стоит или – если в полноту вы не верите – не стоит жалеть.

Так, например, лакановский психоаналитик обычно указывает, что нехватка обнаруживается в области симптоматики. Невроз или психоз оказывается ответом на пропажу в бытии, позиционированием субъекта относительно кастрации. Если же речь берет социальный философ, на нехватку указывается в виде неудачи общественного проекта, тогда как конкретное содержание этого проекта в этом случае значения не имеет. Неважно, как именно мыслитель предлагает с нехваткой обходиться и какое название получила отстаиваемая им политика – и Жижек, и Ставракакис оказываются на одной стороне: так или иначе тут руководствуются интуитивно-моральным чувством.

Несмотря на то, что ведущие речь о нехватке нередко указывают на ее структурный характер и таким образом порывают с так называемым обыденным опытом, нехватку по-прежнему ищут и обнаруживают в местах, отсылающих к неудовлетворенности, неудаче, чуть ли не к опасению, что у субъекта было нечто украдено. При этом неважно, был ли он обманут изначально, появился вместе с этой пропажей или же субъекту она только вменяется. Неудача социального действия, описываемая в духе провала какого-либо проекта, или симптоматическое неудобство, страдание, проговариваемое анализантом, – вот те излюбленные места, где обычно нехватку разыскивают. Несмотря на целую череду оговорок, нехватка преподносится в виде того, чего субъекту как будто не хватает, хотя Лакану удалось вполне убедительно показать, что речь о тревожащих субъекта вещах с тревогой, сигнализирующей о приближении к реальному, не связана. Напротив, готовность указать на тревожащие и, возможно, действительно ужасающие обстоятельства и ощущения, демонстрирует, что субъекту удалось тревогу канализировать.

Повинуясь интуитивно-моральному чувству, во-первых, на тему важности нехватки считают необходимым высказаться, и, во-вторых, невольно говорят на определенном жаргоне. Ситуация напоминает то, что Адорно называет «жаргоном подлинности» в экзистенциалистской мысли, только вместо метафизики глубины и поверхности (в виде дихотомий подлинного выбора и неаутентичного экзистенциирования, глубоких переживаний и отчуждения) перед нами оказывается жаргон другого типа. Повинуясь все той же метафизической схеме, нам предлагают почувствовать горечь нехватки и болезненного отсутствия отношений с другим, удручающее страдание невротика и тд. Вместо дыры размером с Бога – нехватка размером с фаллос.

Одним словом, то, что венчает сложное теоретическое рассуждение о желающем субъекте, на деле оказывается чем-то не только глубоко до-лакановским, но и до-теоретическим, это такая материя, относительно которой можно было бы расчувствоваться или принять стоический и суровый вид. В конце концов, несмотря на многочисленные структуралистские оговорки, посредством такой артикуляции нам предлагают речью о нехватке проникнуться, буквально ее прочувствовать.

Избыточность речи о нехватке

Удивительным аспектом психоаналитических текстов постлакановского сообщества выступает их неожиданная смычка с постколониальной теорией. Хотя на уровне общего посыла, пожалуй, не было бы такого психоаналитика, который в порыве преданности лакановскому учению не посчитал бы своим долгом размежеваться с очередным социальным философом, посмевшим опереться на Лакана, приходится признать, что делят тут одно поле. То, что на первый взгляд выглядит как поток взаимных ниспровержений и преодолений, на деле не выходит за рамки истории, хорошо известной уже самому Лакану. Истории, к которой он успел выработать особое отношение в виде специфической бессмыслицы своей речи.

Славой Жижек, Младен Долар и Аленка Зупанчич известны своим недоверием к тому, что зачастую фигурирует в текстах Словенской школы под именем «неолиберальной политики толерантности», «постколониальной» или «интерсекциональной» теории. Можно сказать, что разоблачение леволиберальных политик идентичности стало своеобразным маркером школы. Стратегия срывания покровов в большинстве случаев выглядит следующим образом: слушателя знакомят с незатейливыми, но широко известными левацкими предложениями по расширению инклюзивности или преодолению очередных социальных и культурных рамок, а затем, вторым шагом, указывают, до какой степени эти благолепные предложения не только сами обязаны репрессивным рамкам, но и тщательно скрывают то, что действительно могло бы на ситуацию повлиять. Так, например, политика идентичности или даже перформативная теория Батлер скрывает от нас «реальную» часть пола, а мультикультурализм на деле оказывается подменой свободного выбора, псевдовыбором, скрывающим от нас работу «дискурса университета» (излюбленный пример Жижека с хиджабом).

Последним аргументом разоблачения неизменно становится речь о нехватке со ссылкой на Лакана. Раз за разом утверждается ее наличие и неизбывность. Сексуальных отношений не существует, вы трахаетесь с фантазмом, не можете встретиться с другим и тд. Такого рода приверженность речи о нехватке, о пропаже в бытии уже сама по себе чревата, поскольку каждый раз приходится имплицитно предполагать, что имеет место иная ситуация, с недоступностью которой приходится смириться. Вместе с быстрыми разоблачительными ходами нам предлагается вся диспозиция целиком, другими словами, не только утверждение нехватки, но и представление о том, что это утверждение имеет силу. Здесь явно считывается если не предложение нехватку восполнить (словенцы не так просты), то работа по ее локализации и, более того, экспроприации руководствующимся Лаканом автором, как если бы в самой речи о нехватке она не сказывалась без ведома говорящего. Последнее позволяет предположить наличие места от нехватки свободного, пускай в него и не верят.

Это обстоятельство оказывается неожиданно породняющим лаканистский текст с его предположительным соперником – текстом постколониальным. В случае речи о некой пропаже в желании или о несуществовании сексуальных отношений, равно как и в высказывании об анонимном теле, маргинализированном репрессивной матрицей, несложно обнаружить до боли знакомые споры о положении нехватки в структуре. Если позволить себе минуть рассуждения об отдельных отличиях на уровне задействованных конкретным направлением мысли гипотез, вырисовывается перспектива, где перед нами речь одного типа. Кажется, что непримиримые противники высказываются об одном и том же – нечто выпадает, не учитывается структурой, но при этом доступно только, по выражению Жижека, через ее тупики.

Если такого рода замечание справедливо, несправедливыми, в свою очередь, оказываются взаимные обвинения гендерного критика и психоаналитика. Проблема заключается не в невнимательности социального критика по отношению к функционированию желания субъекта или небрежности психоаналитика по отношению к репрессивности инструментария, а в проблематичности самой ситуации, которой и критик, и аналитик оказываются одинаково захвачены.

О публикации "Желания психоанализа"

Недавно опубликованная книга Габриэла Тупинамба несомненно представляет интерес не только для психоаналитиков, но и для всех, кто на широкой интеллектуальной сцене оказался затронут жизнью институций. 

Такой же, если не больший, интерес вызывает программная составляющая этого знакового текста. Описав институциональную идеологию Лакановского психоанализа, Тупинамба вводит целый ряд предложений программного характера. Они получили свою сдержанную оценку в послесловии Александра Смулянского к самой книге. 
При этом, несмотря на то что текст Тупинамба пронизывает дух того, что Смулянский назвал летописью распада Лакановской институции, то есть ее завершением, в виде собирающей возможности предстает не летопись, а фиксация самого распада. 

Там, где автором” Желания психоанализа” выносится целый ряд нововведений, призванных поправить дела идеологизированного психоаналитического сообщества, мы обнаруживаем, до какой степени этот конец все еще прочитывается в виде ослабления, бессилия, пускай и неявно заложенного самим Лаканом. Выправлению этого бесславного положения должны были бы послужить предложенные Тупинамба инициативы, например, реформация допуска в анализ как на место аналитика, так и на место анализанта. В этом смысле, сам автор, с одной стороны, обозначая зону упадка, и с другой, указывая на пути его преодоления, становится одновременно на место конца распада Лакановского сообщества (в виде того, кто Лакановскую идеологию наконец разоблачает) и сам же в это сообщество входит (как тот, кто мог бы своим предложением дела поправить). Таким образом, его собственный текст все еще относится к Лакановской эпохе психоанализа: размежевываясь с ее упадком, он вписывается в нее на реформаторских основаниях. 

Похоже, что Тупинамба один из тех, кому удалось занять упомянутое место конца распада сообщества. В связи с концом метафизики Хайдеггер обозначает этот конец как "то место, в котором целокупность ее истории собирается в своей предельной возможности". Если это так, то, перефразируя Хайдеггера же, можно было бы спросить о будущей задаче психоанализа. 

На данном этапе ближайшей задачей может быть названо открытие невозможности новой эпохи психоанализа. Условием данной невозможности является, напротив, сама возможность указания на эпоху, которая получает завершение в своей целокупности. Другими словами, конец начала распада лакановского сообщества, ставшего воплощением всех своих пределов в критической фиксации собственного упадка и необходимости на него повлиять, в свою очередь становится началом конца эпохи, которая в своем завершении может быть охвачена взглядом со всеми присущими ей провалами и реформами. 

Место этого охватывающего, но все еще озадаченного летописью взгляда, открывает возможность обнаружения дополнительной позиции, которая была бы осведомленной и при этом незатронутой. Не затронутой не только историческими событиями институций, но и эсхатологическим тоном наблюдающего за ее крахом. Похоже, что именно этот наблюдатель на границе эпохи и становится ее последним представителем: сам его взгляд придает любым событиям характер летописи распада. Но не значит ли это, что он прикован к распаду способом, который сам распасться не может - последним, что все еще заставляет нас судить об эпохах и кризисах? В конце концов суждение от переживания здесь не отличимо, некоторые вещи только и существуют, пока будет тот, кто наблюдает за их крахом.

Channel photo updated

Channel created