Учитывая характер речи о нехватке в постлакановском сообществе, приходится констатировать, что возвышенно-трагическая постановка вопроса не только не касается материй, с которыми сам Лакан имел дело, но и не может повлиять на отношения субъекта с нехваткой. В то время как дискурс аналитика, как порывает с интуитивно-моральной, гуманитарной речью, так и вносит новое господствующее означающее. Только такой эксцесс может произвести вмешательство на уровне акта высказывания. Субъект не обучается или прорабатывается, а буквально заражается бессмыслицей, что приводит к реорганизации позиции относительно истины. Ничего в его биографической истории может не измениться, субъект может даже не включить этот эпизод в рассказ о себе, ему нет нужды о своем месте относительно нехватки уведомлять всех окружающих, как если бы речь шла о новообретенной идентичности. Так же как речь о нехватке для самого аналитика не является привилегированным путем артикуляции, знакомить анализантов с лакановской терминологией попросту бессмысленно.

Как это ни странно, именно новая бессмыслица становится фундаментом смысла. И при этом, по словам Лакана, краеугольный камень в виде самого аналитика – того кто стал в условиях переноса предварительно знающим – окажется в течении анализа из фундамента здания истины изъят. Обрушение, которое за этим последует, не может хорошо невротизированного субъекта не привлекать. Аналитик выступает в виде ложной опоры невроза, с крушением которой обнаруживается, что субъект может обходиться и без восполнения кастрации Другого своим неврозом, как впрочем и без самого аналитика.