Возвращаясь к характерным для обсессивного субъекта переживаниям, необходимо указать не на то, чему они обязаны, но на то, чему они служат ширмой. Если в психотерапии любой модальности невротик традиционно удостаивается диагноза «тревожное расстройство» (зачастую вкупе с целой плеядой других: ОКР, депрессии, СДВГ и тд.), то, с точки зрения Лакана, обсессик, напротив, своей тревоги не демонстрирует, он занят тревогой Другого.

В случае условного ресентимента невротику навязчивости приходится предполагать, что малый другой тревоги лишен и поэтому может действовать более-менее свободно, обладать необходимым для продуктивности уровнем невежества, которое приводит его к глупым промахам в производстве продукта и слепоте к собственной глупости. Такого рода предположение о существовании простой души, избавленной от запирательства (прокрастинации в производстве продукта), не может не вызывать зависти у обсессика. В то же время это же обстоятельство предполагаемого невротиком невежества на стороне другого вызывает у обсессивного субъекта негодование. Невротик навязчивости стремится стать рефлексивным глазом другого, вернуть ему отброшенную тревогу. Невозможность так же, как кажется обсессику, легко и бесстыдно действовать, заставляет его подозревать этого ближнего в злонамеренности и применять к нему санкции педагогического характера. Это может быть требование, призванное вменить невежде чувство вкуса в виде отказа от легкодоступного наслаждения, или необходимость и вовсе отлучить его от трибуны, заставить замолчать.

Что касается того, что выше было названо жалостью, то здесь посредством мерки Я-идеала обсессиком также фиксируется интенсивность желания попавшегося ему под руку другого. И способ, при помощи которого этот другой к наслаждению прибегает, оказывается для субъекта недостаточно избирательным, постыдно пошлым, что в свою очередь вызывает отвращение, приводящее к агрессивным, попыткам избавиться от загрязненного объекта. То, что было результатом ресентимента в виде негодования и никогда не претваряющихся в жизнь фантазий о причинении вреда своему окружению, также служит источником и для жалости. Жалость к ближнему предстает как результат, подавляемой к отвратительному объекту, агрессии. Постоянные видения садистских расправ над другим подпитывают жестокость Сверх-Я, с которой эти требования смерти возвращаются обратно к субъекту. Требования смерти другому оборачивается смертью требования, видения садистских расправ оборачиваются суицидальными фантазиями. В конечном итоге совесть в виде того, что Ницше обозначил как элемент извращенной воли к власти, требует только одного – больше власти, то есть, в данном случае, больше совестливости. Стыд, сопутствующий отвращению к способу наслаждения другого, заставляет субъекта санкционировать истязающую педагогику собственного желания.

И жалость, и ресентимент могут быть предъявлены на материале диагностики невроза общего для всех участников ситуации, тем не менее они выгадывают для диагностирующего особую позицию, занимая которую обсессик может совершать нападки на другого, продиктованные негодованием насчет ограниченности своего окружения, или же на самого себя в силу стыда за постыдное наслаждение, которое он из этого негодования извлекает. В обоих случаях обсессику удаётся насладиться прибавочным способом, он организован вокруг повторения операций с тревогой другого и извлечения из них наслаждения. Истина ситуации заключается в том, что этот нерадивый другой обсессивному субъекту нужен и более того, чем постыднее эта истина, тем более она нагружена наслаждением.