Лакан оказался в довольно пикантном положении, его собственное знание возвращалось к нему в виде истины. То, от чего, по выражению Фрейда, автор избавляется в процессе дефекации письмом, возвращается к нему в виде субъекта этим письмом захваченного – афатика, неспособного к производству знания. Возня с отброшенным анальным объектом, вынесение господствующего означающего другого на уровень акта высказывания оборачивается, в лучшем случае, лепетом S2 на уровне содержания. Продукт ближайшего и часто случайного другого можно снабдить ссылками в диссертационной работе или ответить разоблачительным текстом. Но неизменным остается то, что обсессизированный субъект не обнаруживает собственную тревогу, его заполоняет отброшенная в продукте тревога другого. В конце концов, на месте знания в дискурсе университета находится призыв господина – продолжай познавать, и обсессик познает, замыкая круг из наслаждения, вины и знания. Именно эти три категории отмечают позицию обсессивного субъекта, держащего публичную речь. Позицию, отмеченную непрестанным производством не знания, но самоэкзаменирования, обслуживания истины, заставляющего или впадать в афазию, или только и делать, что стыдливо смещаться по цепи S2.

Описанная ситуация знакома любому более-менее чувствительному мыслителю, не ускользнула она и от представителей Люблянской школы. Предостережение по поводу истины и нападки на дискурс университета давно стали излюбленным ходом современных лаканистов. Известный Жижековский метод параллаксного видения, то есть смещение критического взгляда относительно программы критики, демонстрирует слепые пятна разоблачительного инструментария, в том числе в текстах тех, для кого симптоматичным оказалась речь самого Жижека. Можно сказать, что Жижек принадлежит к одним из немногих, кому удалось нападки на собственных слушателей превратить в метод. Но каким бы изысканным ни был этот критический ход, даже если он представляет собой критику самой критики, он по-прежнему обращается к аудитории напрямую так, как если бы она могла скорректировать свои действия и на этот раз знание в ранг закона не возводить. Слушателей здесь по-прежнему образовывают, сохраняя как предубеждение относительно их невинности, так и предположение о целебном свойстве подобной дидактики.

В то же время уже Фрейд явно указывал на то, что нечто аудиторией остается неусвоенным, и еще чаще усваивается стремительно и тут же задействуется на нужды далекие от задач психоанализа, но не в силу неосведомленности или наивности слушателей, а по причине персонально от них не зависящей, – речь идет о вытеснении. Причем в аудитории подготовленной оно может дать о себе знать даже в большей мере. Дело не в «неудобных» или «будуарных» темах, как предполагал сам Фрейд, напротив, «дамы и господа» не только готовы к скабрезностям, но и ждут их. Неудобность психоаналитика заключается в его способности проблематизировать функцию знания, указать на то, каким образом субъект истиной наслаждается. Причем наслаждение аналитик не пресекает, он не спешит субъекта образовывать, критически осведомляя о том, что нечто от невротика ускользает. Вместо этого, вслед за указанием на наслаждение, с чем может справиться и социальный критик, идет второй такт интерпретации – новое господствующее означающее, которому не грозит застревание на уровне акта университетского продукта. Это S1 субъекту чуждо, но скорее принимает ее за остроту, если не за глупость. В свете этого сопротивления аналитик предстает чем-то скандальным из-за бессмыслицы в своей речи, той ее части, которую не удается возвести в достоинство истины, а значит и насладиться. Нереальным, бессмысленным, на первый взгляд, кажется то, что не ухватывается щупальцами характерного для субъекта способа наслаждаться. Но именно это в интерпретации и оказывается способным на ситуацию повлиять.