может ли тот, кто не читал Бодлера, понять, почему нам не нужен рассвет? Мы пьём эту ночь, как густую химеру, а утро, дешёвый, наскучивший свет.
Мы курим, и пепел летит, как страницы, сгорают слова, не дожив до прочтенья; и губы целуем до привкуса спирта, как будто любовь - это тоже забвенье.
Бродский бы понял наш город под утро: его переулки черны и безмолвны, где в окнах качается пьяное утро, а небо молчит, как свидетель безвольный.
Ахматова знала: молчание весит порою намного тяжелее речей. Мы тоже молчим, только дымом и спиртом зашиваем провалы бессонных ночей.
Пускай они спорят о правильной жизни, о пользе, морали, о том, как «нельзя». Мы видели бездны на каждой странице, где истина прячется глубже, чем страх.
Нам можно сгорать, если пламя красиво, нам можно любить, не считая потерь. Мы знаем: свобода особенно лжива, когда за спиною уже ходит смерть.
И если однажды нас спросят: «Зачем вы так медленно губите собственный век?» мы только затянемся дымом и смело ответим: «Мы слишком познали губительный грех».
А тот, кто не ведал ни боли, ни бездны, кто жил, не касаясь запретных огней, пусть верит, что мир его тих и полезен. Ему не понять наших тёмных ночей.
Я помню те годы, где ночь начиналась с бутылки и кончиться не обещала, мы с другом дымили, смеялись до одури, пока голова не устала.
Наркотики делали утро прозрачным, а вечер казался почти золотым, мы думали, будто останемся прежними, молодыми, бессмертными, но мир не стал таким.
Я помню шашлыки, запах дыма, мангал и твой смех, разрывающий тишину, как парень сидел рядом со мною и думал, что я никогда не уйду в темноту.
Теперь ни тебя, ни его, только память, которой я снова зачем-то верна, и странно, что даже разбитая жизнь иногда почему-то прекрасна сполна.
Я помню, как друг мне кричал: «Ну давай, ещё раз, пока этот вечер живой!» А парень смеялся и прятал ладони, когда я засыпала у него под рукой.
Мы пили, употребляли, влюблялись, терялись, считая, что это свобода, а не пустота, а теперь я смотрю на прошедшие годы и понимаю, насколько была слепа.
Но ностальгия не спрашивает правды, ей важнее вернуть мне хотя бы на миг тот дым над мангалом, твой голос и руки любимого, пока весь наш мир ещё не разбит.
И если мне снова предложат прожить эти годы, я, наверное, скажу им: «Верните сполна», не потому что там было правильно, а потому что там были мы, и была я сама.
Ей поставили памятник из красного камня, там, где сосны делают вид, что ещё существует тишина. На табличке написали: «Поэзия аллеясы», словно Бодлер когда-то ошибся адресом и вместо Парижа попал сюда.
По дорожке идут люди. Кто-то с кофе, кто-то с чужой жизнью в телефоне, а под соснами дремлет Рембо, давно уже не стреляющий в себя стихами, потому что химия оказалась честнее метафор.
Я тоже когда-то искала Бога между строк, потом нашла его в порошке, разведённом на банковской карте. Маленький белый апостол, которому не нужны исповеди, только ещё одна ночь и немного денег.
Здесь даже смерть выглядит ухоженной. Её подстригают по утрам, поливают из чёрного ведра, чтобы туристам было приятно фотографироваться возле конца.
И где-то в кустах лежит забытая рукопись. Наверное, Буковски. Или просто чей-то чек из аптеки.
Я не стала проверять.
В конце концов, поэзия умерла не тогда, когда перестали писать стихи.
Она умерла, когда мы научились обезболивать каждую мысль.
В последнее время только об этом и мысли. ——————————————————————
Трудно быть матерью, если сама ещё учишься жить и держаться за край, если внутри вместо сердца то пропасть, то снег, то чужой непроснувшийся май. Она оставила дочь, потому что боялась однажды оставить её навсегда, и семь лет собирала себя по осколкам, пока возвращалась к себе изо льда.
Она думала ночью: «Наверное, помнит. Наверное, злится. Наверное, ждёт», а утром опять начинала войну с тем, что тянуло её на дно и назад ведёт. Она бросала таблетки, срывалась, клялась, что сумеет однажды дойти, и каждый трезвый рассвет был для неё доказательством: можно себя спасти.
Она не оправдывала прошлое, просто не знала, как вынести собственный страх, как стать для ребёнка опорой, когда сама всю жизнь провела на чужих берегах. И если теперь она медленно учится не убегать, когда становится страшно, то, может быть, любовь начинается там, где впервые остаёшься, даже когда уже поздно.
Она не просит забыть эти семь лет и не просит назвать её святой, она просто хочет однажды услышать от дочери: «Мама, побудь со мной». Пускай не сразу, пускай через годы, через боль, через тысячи маленьких побед, ведь мать иногда рождается дважды: первый раз с ребёнком, второй раз, когда возвращается к нему из темноты и остаётся.
Ей было девятнадцать, и дочь уже дышала под сердцем, как тайна живая, а рядом был он, и казалось ей, будто любовь и погибель растут, обнимая. Она выбрала мальчика, вечно державшего небо на кончике шприца, а дочь оставила бабушке, словно боялась в её детстве самой остаться.
Семь лет пролетели, как пепел, который никто не собирает с ладони, девочка росла, называя домом то место, где мать существовала лишь в старой иконе. А мать возвращалась всё позже, с чужими ночами в потухших глазах, как будто искала ребёнка не дома, а там, где сама потерялась в годах.
Теперь она стоит перед дочерью, взрослее, чем та её помнит во сне, и хочет вернуть себе право на слово «мама», забыв, что оно не принадлежит одной лишь крови и родне. Но семь лет не свернуть в узел, не спрятать обратно в живот, ребёнок не книга, которую можно закрыть, а после семи лет продолжить сюжет.
И всё же девочка смотрит, и в этом молчании нет окончательного «нет», ведь иногда даже разбитому прошлому оставляют маленький, почти незаметный просвет. Она пришла слишком поздно, но впервые пришла не бежать, а остаться, и, может быть, материнство начинается не с рождения, а с решения больше не теряться.
///Откровение которое мало кто обо мне знает. Только самые близкие…///
Прежде чем со мной познакомиться, вырасти совесть, Сука, не подходи - я обмотана колючей проволокой, Взрывоопасна, спицы торчат из груди - Еще шаг, и из меня полетит арматура, Дурная и саблезубая, сердце мышинное, Маленькое, но острое, как обломки разбитого стекла.
Я - великанша, что раздавит любовью, Внутри сверкает искра, что способна зажечь мрак, Но позвоночник - как узлы невидимых страхов, И я учусь давить боль, не давая ей сломать себя.
Мой внутренний шторм - лабиринт, без выхода и начала, Но в этом хаосе рождается мудрость, и чистота - Только тех, кто сможет пройти сквозь огонь, чтобы понять: Истина - в глубине, там, где бьется сердце, И там, где я стою, готовая стать твоей тишиной среди бурь.
Моя комната давно напоминает чердак Раскольникова, только без преступления, здесь убивают исключительно бессонницу. На подоконнике лежит том Кафки, раскрытый на странице, которую никто не дочитывает до конца. Рядом стакан с водой. Она за ночь становится тяжелее, словно в неё оседает пепел всех несказанных стихов.
Иногда мне кажется, что Беатриче просто ошиблась дверью, а Данте так и продолжает искать её в каждом фонаре. Иногда кажется, что Ахав гнался вовсе не за китом, а за последней удачной метафорой. Это почти одно и то же.
Я курю взглядом в потолок, где трещины складываются в карту несуществующего города. Там улицы названы в честь забытых поэтов, а фонари горят страницами, вырванными из “Мастера и Маргариты”. По ним идёт дождь, похожий на мелкий шрифт.
Люди говорят, что поэзия должна что-то объяснять. Странно. Никто ведь не требует объяснений от тумана, который каждое утро приходит к реке и исчезает, не оставив даже подписи.
Так и живу. Собираю ночь, как коллекционер собирает бабочек. Только вместо булавок у меня цитаты, вместо стеклянной витрины, окно, в котором отражается человек, слишком долго читавший чужие книги и однажды случайно ставший сноской к собственной жизни.
Я снова меняю чужие квартиры на утро, в котором никто не запомнит мой смех. Мне кажется, тело давно научилось искать не любовь, а короткий химический эффект.
Чужие ладони ложатся на плечи так просто, как дождь опускается в чёрную грязь. Я снова кому-то нужна до рассвета, а после рассвета как будто бы не родилась.
Мне часто казалось, что близость умеет зашить все дыры, оставленные внутри. Но каждая ночь лишь пришивала к душе ещё один шрам вместо новой любви.
Я путала нежность с привычкой, желание с голодом, сердце с пустым январём. И чем становилось людей вокруг больше, тем громче молчание было вдвоём.
Теперь понимаю, зависимость редко приходит с иглой, порошком или крепким вином. Порой она просто ложится в чужую постель и тихо зовёт это чувство теплом.
И если однажды меня попросят назвать всё, что я так безуспешно искала в других,
Мы с тобой прожили немало. Тридцать лет - совсем немалый срок. Иногда и грубость я прощала, Иногда - нечаянный упрёк. Ничего я в жизни не видала, Кроме пьяной морды и соплей. И одна мечта была все годы - Чтобы лёг ты спать хоть поскорей. Так давай хотя бы под старость Проживём по-доброму с тобой. Сколько нам осталось - Бог лишь знает, Сколько нам отмерено судьбой. Внуков хоть понянчим и понежим, Посмотри, как тянутся ко мне. Каждую минуту целовала, Нежно берегла тебя везде. Жить с тобой могли бы мы счастливо, Только ты меня на водку променял. О том, что говорю с чужою болью, Ты меня, наверное, не понимал. Хоть немного дай покоя в жизни. Если б знал, как я тебя люблю... И теперь, в конце земной дороги, Лишь тепла и внимания прошу.
*** Я написала его, вдохновившись историей своей бабушки. Мне хотелось показать не только её чувства, но и то, что иногда происходит с человеком, который годами живёт в отношениях, где вместо любви остаются только надежда и терпение.
Для меня это история о том, как можно посвятить человеку всю жизнь и так и не почувствовать себя по-настоящему любимой.
Мне кажется, важно помнить: любовь - это не страдание. Если отношения превращаются в постоянную боль, одиночество и ожидание, то это уже не любовь, а выживание.
Иногда уйти - значит не просто выбрать себя. Иногда это буквально выбрать свою жизнь.
Да, после расставания всегда больно. Но эта боль проходит. А боль от отношений, в которых тебя не слышат, не ценят и не выбирают, может остаться с человеком навсегда.
Когда я писала это стихотворение, больше всего думала о том, сколько людей проживают похожую историю молча. Они продолжают надеяться, что однажды всё изменится, откладывая собственную жизнь на потом.
Наверное, именно поэтому мне хотелось написать этот текст. Чтобы напомнить: если в отношениях годами копится боль, с ней нужно что-то делать. Пока она не стала всей твоей жизнью.
Ты объяснял Ахматову так, будто сам пережил каждую её зиму и каждый ненаписанный стих. Потом открывал Селина, смеялся устало и будто доказывал миру, что даже у боли бывает язык.
От мела белели ладони, от порошка дрожали пальцы, а от ночи спасали только крепкий алкоголь и чужие таблетки. Ты слишком хорошо понимал литературу, наверное, поэтому так бережно держался за свои принципы.
Ты не менял их на удобство, не сгибал под чужой голос, не торговал правотой ради тишины. И в этом было что-то почти красивое - как у человека, который умеет любить даже собственную тьму.
Ты учил, что у каждого слова есть вес, и с тех пор я молчу осторожней, чем раньше могла. Есть люди, которых читаешь как книги.
Мне снова пишут: «Ты где?» Я читаю и молча тушу сигарету о край немытого блюдца. Есть дни, когда проще исчезнуть из всех диалогов, чем честно кому-то признаться, что больше не хочется.
Телефон разрывает карманы, а я собираю окурки, таблетки и ночь по частям. Если молчание тоже зависимость, кажется, я научилась колоть его прямо по венам сама.
Они обижаются. Думают, гордость, мужчины, бессонница, новый роман. А мне бы всего лишь найти в себе силы ответить хотя бы одно короткое: «да».
Но каждое непрочитанное сообщение становится камнем тяжелее вчерашнего дня. И страшно не то, что однажды они перестанут писать.
Он выбрал другую. Она ведь тоже носила ребёнка под сердцем, дрожащим от первых тревог. А эта молчала, сжимая ладони, пока ей на память остался лишь тайный порог.
Она подарила мальчишке его же имя, но отчество спрятала, словно последний секрет. Так прячут огонь под золою зимою, когда понимают, что выбора попросту нет.
Он приходил по ночам. Она открывала, как храм открывают усталым и поздним дождям. И снова прощала, как будто прощение было единственным платьем, идущим к годам.
«Ну что ему делать? Там тоже ребёнок…» она повторяла упрямо, как старый псалом. И этой молитвой зашила все раны, что он оставлял ей под самым усталым ребром.
Он сыну не стал ни отцом, ни опорой, не помнил ни первых шагов, ни бессонных ночей. Но стоило тихо ему постучаться, как сердце её открывало замки без ключей.
Теперь ей за восемьдесят. Те же руки всё так же дрожат, когда слышат знакомый звонок. Не время состарило эту любовь, она просто пустила корнями под самый глубокий песок.
И, может, святые не только на старых иконах с потёртым сусальным венцом. Бывают и те, кто всю жизнь остаётся для чьей-то любви незаметным, безмолвным крыльцом.
Она не просила ни имени, ни кольца, ни права на общий семейный порог. Она просто несла свою верность, как свечку сквозь бурю, прикрыв её сердцем и лбом.
И если однажды на небе спросят, что сделала с ней эта долгая боль, пусть скажет Господь:
Мы опять называем спасением то, что спасало не больше, чем крепкий алкоголь. Ты целуешь меня, будто это пройдёт, но от губ не становится меньше боль.
Мы молчим, потому что словам тяжело объяснить, почему нас так тянет на дно. Между нами давно не осталось тепло - только страх оставаться опять одному.
Я смотрю на тебя, словно в грязный экран, где чужую историю крутят взаймы. Будто кто-то бездарный украл чей-то роман и решил, что героями станем не мы.
Мы играем любовь, забывая сюжет, где никто никого не сумел сохранить. Ты смеёшься, а я собираю портрет из привычек, которые проще любить.
И когда за окном начинает светлеть, мы становимся честными ровно на миг. Ты не можешь меня от меня отогреть, я давно к этой внутренней стуже привык.
Сколько ни обнимай - не становится чище, сколько ни обещай - не становится легче. Мы искали друг в друге хоть временный выход, а нашли только способ прожить этот вечер.
И, наверное, завтра всё будет точь-в-точь: тот же чай, сигареты и взгляд в потолок. Мы не любим друг друга.
How can I read @untitled_scream without a Telegram account?
TGViewer shows the public web preview Telegram publishes for hide in digital: recent posts, photos, videos and the subscriber count, with no app, login or account.
How many subscribers does hide in digital have?
hide in digital (@untitled_scream) has 10 subscribers on Telegram, refreshed roughly every 30 minutes.
Does hide in digital know I viewed it here?
No. Public channel previews carry no viewer identity, and TGViewer has no accounts or tracking of what you look up.
