Ты объяснял Ахматову так, будто сам пережил каждую её зиму и каждый ненаписанный стих.
Потом открывал Селина, смеялся устало и будто доказывал миру, что даже у боли бывает язык.

От мела белели ладони, от порошка дрожали пальцы, а от ночи спасали только крепкий алкоголь и чужие таблетки.
Ты слишком хорошо понимал литературу, наверное, поэтому так бережно держался за свои принципы.

Ты не менял их на удобство, не сгибал под чужой голос, не торговал правотой ради тишины.
И в этом было что-то почти красивое - как у человека, который умеет любить даже собственную тьму.

Ты учил, что у каждого слова есть вес, и с тех пор я молчу осторожней, чем раньше могла.
Есть люди, которых читаешь как книги.

А есть такие,

чьими принципами

восхищаешься

как литературой

целиком.