Лаборатория исследований сознания

Так, ну всё-таки надо кое-что уточнить.

Предупреждаю, будет много латыни и многие шаги, которые кажутся мне очевидными, я пропущу, их надо будет достроить.

Во-первых, я готов признать эдакую минимальную квантификационную унивокальность. Несомненно существует максимально общий неограниченный квантор, под который попадают и числа, и камни, и события.

Моя претензия состоит в том, что он ничего не сообщает ничего о том, что такое быть числом, камнем или событием. Буквально единственное о чём он сообщает — все они входят в область того, что можно истинно квантифицировать.

Именно эта некоторая бессодержательность тезиса унивокальности делает его исключительно сильным. Есть один максимально общий квантор, а все различия между сущностями относятся к тому, какие они, а не к тому, существуют ли они в разных смыслах. Поэтому никакого дополнительного метафизического факта типа «способ существования» не требуется.

Соответственно некий сторонник эквивокальности (например, я вчера) утверждает, что после того как мы установили, что x существует остаётся ещё некий фундаментальный вопрос о том каким способом x существует.

Из-за того, что эта добавка может быть сделана только после утверждения о существовании x, существует огромная асимметрия. Какие бы различия в способах существования не утверждал бы сторонник эквивокальности бытия, сторонник унивокальности скажет: «И чо?» Если перечислить десять различий между числами и кошками, то он легко может принять все десять, но будет отрицать одиннадцатый факт — различие в самом существовании.

Во-вторых, из сказанного выше следует, что я должен отказаться от собственного вчерашнего слова «эквивокальность». Альтернатива, которая мне нужна, — не чистая эквивокальность, а плюрализм способов бытия.

Классические средневековые противники унивокальности не были сторонниками эквивокальности.

Немного истории философии.

Проблематика тянется ещё от Аристотеля. «Сущее сказывается многими способами» — субстанция, количество, качество, отношения и т. д. Однако эти значения не просто омонимичны — они организованы вокруг первичного смысла, связанного с субстанцией. Так, качество существует как качество чего-то, отношение существует как отношение между чем-то и т. п. Из этого легко вывести, что «быть» имеет разное значения хотя бы в каком-то смысле — между употреблениями есть порядок и зависимость.

В дальнейшем, у Фомы Аквинского этот аспект опрокидывается на разговор о Боге и Его творениях. Творение отличается уже тем, что зависит от Бога в своём существовании. Фома, однако, искал золотую середину между двумя крайностями. Ему казалось, что в утверждениях «Бог есть» и «Сократ есть» слово «есть» ну нельзя считать, что означает одно и то же. Но и сказать, что они означают совершенно несвязанные вещи нельзя.

И вот тут возникает реальная альтернатива унивокальности — аналогия. Тварь существует через участие, ещё существование зависимо и получено. А вот Бог существует per se, более того, для Фомы Бог есть ipsum esse subsistens — в Боге сущность не отлична от самого акта существования. Поэтому «сущее» предицируется Богу и творению не унивокально, но и не чисто эквивокально.

Обратите внимание о чём здесь говорится — это та же линия, что была у Полины Хановой в сообщении Антона. Я вслед за Лоу предложил различать способы существовать по критериям тождества, а у Фомы мы видим саму возможность метафизически содержательно различать modi essendi через отношения зависимости и через структуру esse, пусть это совсем не тот критерий, который предлагал я.

(Отмечу, что у Фомы есть различия и внутри мира. Так, субстанция существует per se, акциденция — in alio. Белизна не существует таким же способом, как белая лошадь, ибо лошадь — субстанция, белизна — акциденция, зависящая от субстанции.)

Язык Фомы позволял говорить, что ens аналогично, а разные категории обладают разными modus essendi. Т. е. в том самом дефляционном смысле, про который я сказал вначале — бытие таки унивокально, но этот тезис настолько бессодержателен, что просто не интересен.

Однако, разумеется, были и оппоненты. Дунс Скот, собственно, говорит об унивокальности понятия сущего в этом контексте — должен существовать некоторый conceptus entis, одинаково применимый к Богу и творениям, иначе невозможны строгие доказательства в метафизике и естественной теологии. При этом, насколько я себе это представляю, у Скота унивокальность conceptus entis не стирает различий между Богом и творением. Как минимум бытие Бога бесконечно, бытие творения конечно. Унивокально само понятие бытия, но, например, Бог — ens infinitum, а творение — ens finitum.

Однако я слишком мало знаю о Дунсе Скоте, так что предаваться этому разговору далее будет праздно и грешно.

Сообразно, где моя позиция? О чём я вчера говорил? Пожалуй, после этих уточнений позиция следующая.

Я готов признать единый максимально общий квантор существования. Но он метафизически тонок — из возможности квантифицировать обо всём одним ∃ ещё не следует, что фундаментально существует только один modus essendi.

Мне радостно от того, что это вполне по-средневековому выглядит, скажу честно.

Так что вчера я попросту неверно назвал свою позицию эквивокализмом. То, что я хотел защищать, гораздо естественнее описывать в хорошо зарекомендовавших себя терминах онтологического плюрализма. Да, согласен, общий факт существования может быть един, тогда как фундаментальные способы бытия — множественны.

Антон Кузнецов написал большой пост про унивокальность/эквивокальность.

По традиции — не соглашусь.

На мой взгляд бытие очевидным образом эквивокально. То есть — нужно исходить из той интуиции, которую описывает Антон. Да, Шерлок Холмс, число «7» и моя клавиатура существуют очевидно разными способами.

Однако, похоже, действительно тут нужен хороший аргумент.

Вполне можно дать в пользу эквивокальности относительно непризвольный критерий, если немного переформулировать мысль Полины Хановой про разную организацию свойств в духе британского философа Э. Дж. Лоу.

У Лоу онтологические категории различаются, в частности, характерными для их членов условиями тождества.

Соответственно и разные способы существования должны удостоверяться не просто разным набором или даже «организацией» свойств, а различными фундаментальными критериями тождества.

То есть вопрос состоит в том, что делает две вещи одной и той же вещью — синхронически и диахронически.

Если две категории сущего имеют фундаментально различные и взаимно нередуцируемые условия существования и тождества, то единое понятие существования, применимое к обеим, фиксирует лишь наиболее общий факт наличия чего-либо, но не выражает метафизически фундаментальный способ его бытия.

В этом смысле унивокальный квантор вполне может существовать. Он просто оказывается метафизически тонким. Утверждение «существует число семь» и утверждение «существует моя клавиатура» можно записать через один значок «∃», не получая отсюда, что число и клавиатура существуют одним и тем же способом. Квантор сообщает, что нечто имеется, а вот условия существования и тождества сообщают, что значит для вещи данного рода быть и продолжать быть.

Это и спасает исходную интуицию, и блокирует какую-то мифическую радикальную эквивокальность, которую, как кажется, сторонники унивокальности автоматически приписывают сторонникам эквивокальности.

Из того, что кошка, камень, университет и заседание кафедры имеют разные свойства, не следует четыре каких-то странных и мистических ниспосланности этих объектов во вселенную. Но они очевидно начинают существовать по-разному, прекращают существовать по-разному и продолжение их существования и удостоверяется (эпистемология) по-разному и организованно (метафизика) по-разному.

И этого достаточно, чтобы утверждать эквивокальность. Причём это не решение на словах — легко понять в каком смысле число семь или отношение, выражаемое теоремой Пифагора, существовало и во времена динозавров, тогда как Шерлок Холмс — нет. И при этом Шерлок Холмс и экран с которого вы этот текст читаете также по очень разным условиям прекратят своё существование.

А вот проблему взаимодействия я, честно говоря, вообще не вижу.

Из того, что x существует способом A, а y — способом B, не следует, что x и y не могут быть релятами одного отношения. Для такого вывода нужна дополнительная посылка. А именно: отношения могут связывать только вещи, существующие одним способом. Однако чем она обоснована?

Более того, формальные онтологические отношения постоянно являются межкатегориальными. Мне кажется, что это так даже для физикалистской метафизики. Партикулярии инстанцируют универсалии. И при этом универсалии и вещи — разные штуковины. Различие онтологических категорий не препятствует отношениям между их членами, некоторые отношения, наоборот, именно такие категории и связывают.

С каузацией можно, конечно, дополнительно утверждать, что причинное отношение допускает в качестве релятов только сущности определённой онтологической категории. Но это также будет содержательный тезис о каузации, а не следствие эквивокальности бытия. Здесь тоже нужно отдельно объяснить, почему причинность требует одинакового способа существования у причины и действия.

Дорогие друзья!

Приглашаем на 35-е заседание Лаборатории исследований сознания.

22 сентября 2026 г. 19:30-21:30 (время московское)
Кандидат психологических наук, доцент Первого Санкт-Петербургского государственного медицинского университета им. акад. И. П. Павлова Михаил Сергеевич Бриль (Санкт-Петербург).

Если вы хотите принять участие в мероприятии, зарегистрируйтесь здесь: https://forms.gle/hf7vxQZhG91XRk3A6 Через некоторое время вам будет выслана ссылка для подключения.

Внутренняя модель мира: структурирование реальности в сознании

Сталкиваясь с новыми для себя ситуациями, человек адаптируется к ним и меняет собственное поведение. Мы с коллегами предложили обобщить эти изменения в рамках трех векторов — принятие новой информации, сопротивление ей или откладывание этого вопроса через переключение внимания на другую деятельность. По итогам этих наблюдений нам и потребовалось введение новой метапсихологической категории — внутренняя модель мира. С нашей точки зрения она представляет собой конструкт, состоящий из трех слоев: репрезентативного — где каждому объекту, отношению или событию отводится свой элемент; оценочного — где каждой репрезентации присваиваются оценки ее значимости и надежности; регулятивно-прогностический — отвечающий за прогнозирование изменений окружающей среды и регулирование собственного поведения. Введение данной категории позволит нам иначе взглянуть на причины человеческого поведения и интегрировать ряд психологических подходов в общую концепцию.

Справки по адресу: quantropology@gmail.com

Секретарь нашей Лаборатории с книгой Артёма Беседина.

Постараемся что-нибудь писать по ходу чтения.

Также мы постепенно стартуем новый сезон, ждите анонсов!

Итак, даже полный каталог репрезентаций выглядит недостаточным. Представим двух людей, которые видят одну и ту же большую собаку. В некотором вполне обыденном смысле они могут репрезентировать ситуацию одинаково. Собака такого-то размера на таком-то расстоянии от меня, а движется она вот в такую-то сторону.

Можно даже вполне расширить сценарий до того, что оба человека совершенно правильно распознали породу, положение тела животного и отсутствие явных признаков агрессии.

Но вот один человек спокойно протягивает руку к собаке, а другой отступает. Причём оба человека вполне могут одинаково хорошо понимать, что происходит.

В чём же различие? Различие появляется на уровне «Что происходящее значит для меня?»

Для одного собака — нейтральная или приятная вещь, а для другого — потенциальная угроза.

Казалось бы, простейшие базовые вещи. На таком уровне каждый способен построить психологическую теорию. Но правда в том, что даже этого различия недостаточно для объяснения ситуации.

Психической системе нужно каким-то образом строить ожидания. Что животное сделает дальше? Насколько вероятно нападение? Что произойдёт, если я отойду? Что произойдёт, если останусь на месте? Верна ли расхожая мысль, что «собаки чувствуют, когда их боятся» или это народная залепуха?

Часть из этих вопросов может быть результатом пропозиционально оформленных установок, а часть — репрезентирована в психике без оформления.

Получается занятный вывод. Любого рода репрезентация мира ещё не является всей психической организацией отношения человека к миру. Так, можно вполне правильно представлять происходящее и при этом навешивать на это представление какую-то произвольную значимость. Одновременно, можно одинаково оценивать событие и по-разному прогнозировать последствия. Или же можно иметь сходные ожидания и располагать разными правилами как действовать в их рамках.

Внутренний мир человека — не статический слепок мира внешнего. Психическая система не просто размечает мир на вещи, свойства и события, но она боится, желает, оценивает одни вещи, свойства и события как более значимые, чем другие. Ещё интереснее, что психическая система способна регистрировать различия между тем как мир представлен ей и каким (предположительно!) он является на самом деле. Это может приводить к коррекции представления, но ведь не только? Иногда если факты не совпадают с нашим представлением о реальности, тем хуже для фактов, а не для представления.

Это уже вопрос не философии, а психологии. Какой должна быть теория внутренней организации, благодаря которой представленное становится значимым, ожидаемым и практически релевантным?

Моя книга "Симуляция ON" поступила в продажу (а я до сих пор не держал ее в руках). После долгих обсуждений с издательством остановились на таком названии. Подобрать название, которое мне бы нравилось во всех отношениях, я так и не смог. Придется теперь жить с таким.

Мысль, которую выражает это название, такая: мы можем "примерить" симуляцию, на время включить режим рассуждения "а что, если мы живем в симуляции?" Это то, что я пытаюсь сделать в книге. И это, на мой взгляд, единственный осмысленный способ говорить о симуляции.

В психологическом описании приходится учитывать и содержание, которое субъект способен артикулировать, и оценки, ассоциации, установки и поведенческие диспозиции, которые могут оставаться неосознаваемыми или не совпадать с эксплицитными суждениями субъекта. Человек может вполне считать себя трусом, проговаривать это вслух или быть готовым сказать это. Но в опасной ситуации, он может броситься на помощь слабому не задумываясь.

Вернёмся к Мэри, чтобы нащупать более сложный, но гораздо более точный пример. После первого переживания красного у неё может измениться не только набор доступных предложений.

В её психике появляется новый способ различать состояния и стимулы, новые связи между восприятием и памятью, новые возможности узнавания и новые ожидания относительно того, что произойдёт при встрече с некоторыми объектами.

То есть внутреннее изменение можно описывать уже не только через знание, но через изменение системы репрезентаций. Это заметно расширяет рамки, в которых можно обсуждать произошедшее с Мэри.

Однако почти сразу возникает следующая проблема.

Допустим, мы каким-то невероятным образом составили полный каталог всех репрезентаций некоторого человека. Кажется, мы всё равно ещё не описали его психику. Потому что знать, что представлено, недостаточно. Нужно ещё понять, что из представленного для субъекта важно.

Раз уж простого перечисления убеждений субъекта недостаточно для описания его психической организации, нащупаем то, чего таки достаточно.

Тем более, что подходящее слово уже много недель катается по этим заметкам.

И это слово — «репрезентация».

До сих пор оно использовалось в довольно специальном контексте. Например, речь шла о том, что у Мэри после выхода из комнаты появляется новое интроспективное представление (сиречь — репрезентация) переживания красного. До этого речь шла всё же о том, каким образом феноменальное состояние может быть представлено субъекту.

Но репрезентация совершенно не обязана быть интроспективной, и совершенно не обязана принимать форму, которую субъект способен выразить предложением.

Представьте, человек идёт по знакомой комнате в темноте и обходит стол. Он не обязан в этот момент думать в стиле «В полутора метрах справа от меня располагается прямоугольный предмет мебели». Тем не менее положение предметов каким-то образом учитывается системой, управляющей его движением.

Другой пример — водитель замечает, что автомобиль впереди начал вести себя странно, и ещё до появления какой-то оформленной или даже законченной мысли снимает ногу с педали газа.

Ещё беседа может быть хорошим примером. Вдумайтесь, что когда мы что-то говорим, то наши формулировки, слова, конкретные выражения — являются для нас, в общем, сюрпризом. Или легко представить как мы по едва заметному изменению интонации собеседника начинаем вести разговор осторожнее, хотя можем быть вообще неспособны сказать, что именно такого услышали.

Во всех этих случаях было бы крайне контринтуитивно утверждать, что субъект сформировал ясное убеждение с артикулируемым пропозициональным содержанием.

Цитируя Деннета: «Пропозициональная точность — ложная цель» («Виды психики», 1996).

Но было бы столь же странно утверждать, что психика субъекта вообще никак не репрезентирует происходящее.

Отсюда видится необходимость сконструировать рабочее — и достаточно слабое — понимание репрезентации. Некоторое внутреннее состояние или структура функционирует так, что благодаря ей система различает некоторый объект, свойство, отношение или ситуацию и может строить дальнейшую деятельность с учётом этого различения.

Никаких обязательств относительно окончательной философской теории репрезентации здесь пока нет.

Важно другое.

Огромная часть того, как мир в целом представлен человеку, может не быть оформлена в виде предложений, о которых человек думает. Но мир каким-то образом человеку представлен.

Итак, может ли один человек знать всё то же самое, что знает другой, и всё-таки обладать иначе устроенным внутренним миром?

Кажется, ответ очевиден. Наше психическое устройство действительно не исчерпывается списком предложений, которые мы считаем истинными.

Например, возьмём очень простой случай. Человек может совершенно искренне утверждать: «Я знаю, что собаки в основном безопасны». Это может быть обоснованная позиция. Человек может привести статистику укусов, рассказать об истории одомашнивания собак, отличить агрессивное поведение животного от игрового и вообще обладать вполне разумными убеждениями на эту тему.

А потом из-за угла внезапно выбегает большая собака. Тот же самый человек вдруг отскакивает, его сердцебиение ускоряется, а внимание мгновенно переключается, как оно переключается в случае угрозы. То есть готовится отступать прежде, чем появляется какая-либо сформулированная мысль о происходящем.

И вот тут выясняется, что вопрос «что этот человек считает истинным?» описывает далеко не всё происходящее.

В психике имеются не только пропозициональные установки. Пропозициональные установки — это состояния, содержание которых можно относительно удобно выразить конструкциями вроде: «я считаю, что p», «я ожидаю, что p», «я боюсь, что p».

Есть оценки, ассоциации, готовности к действию, способы распределения внимания и ожидания, которые могут вообще не быть сформулированы субъектом.

Более того, они могут расходиться с тем, что он о себе совершенно искренне говорит.

Это хорошо известная психологическая проблема. Способность человека дать объяснение собственного поведения вовсе не гарантирует непосредственного доступа к тем процессам, которые это поведение определили. Автоматические оценки также могут не совпадать с эксплицитными суждениями субъекта. Именно поэтому в психологическом описании внутренней организации приходится различать артикулируемые и неартикулируемые компоненты.

Теперь снова посмотрим на Мэри.

До выхода из комнаты она могла обладать сколько угодно полным набором предложений о красном. Но у неё отсутствовали некоторые связи, которые появляются только после соответствующего опыта. После выхода её внутреннее устройство изменилось, даже если мы пока вообще не решаем, приобрела ли она новую истину.

Это позволяет немного изменить привычный философский ракурс.

Может быть вопрос «что субъект знает о мире?» не так важен, как нам могло показаться. Альтернативный ему вопрос — как вообще устроена та внутренняя система, благодаря которой мир для него распознаётся, оценивается, ожидается и становится основанием действия?

Люди — это какие-то системы, которые как-то устроены. И может быть знание — это не что-то особенное, а следствие такой-то и такой-то организации.

А вот вопрос устройства этой организации принципиально невозможно решить простым перечислением убеждений субъекта.

"Рассказывают, что один пожилой преподаватель философии в этом университете начинал свой курс словами:
«То, чему я собираюсь вас учить, не пригодится вам ни в одной из ваших будущих профессий — ни в юриспруденции, ни в церкви, ни на государственной службе, ни в управлении, ни в коммерции. За одним, пожалуй, исключением: это поможет вам в любом споре довольно быстро понять, несёт ли ваш собеседник чепуху.»"

Питер Стросон, Why Philosophy

Итак, пока отложим вопрос о том, опровергает ли мысленный эксперимент о Мэри физикализм.

Точнее, просто посмотрим на мысленный эксперимент с другой стороны. К метафизической стороне вопроса всегда можно будет вернуться.

Но что изменилось в самой Мэри? До выхода из комнаты она располагает всей физической информацией о цветовом зрении. После выхода она впервые видит красное.

Теперь Мэри может распознать соответствующее переживание, если оно повторится, она может вспомнить его, может отличить его от переживания зелёного, может соотнести собственные прежние знания о зрительной системе с тем состоянием, в котором сама теперь находилась.

Иными словами, у неё появилась не только ещё одна фраза, которую можно вписать в то самое полное и законченное руководство по цветовому восприятию у людей.

И там вполне может быть написано, что изменилась её психическая организация. Новое состояние вступило в отношения с другими компонентами этой организации — памятью, распознаванием, ожиданиями и дальнейшим восприятием.

Если завтра Мэри снова покажут красный помидор, она уже встретит его не так, как в первый раз.

И это — довольно интересный результат. До сих пор аргумент знания заставлял нас смотреть главным образом на слово «знание». Что знала Мэри до выхода? Какое знание получила после? Является ли оно знанием нового факта?

Но если немного изменить теоретическую дистанцию, становится видно, что между двумя состояниями Мэри имеется психологическое различие даже в том случае, если мы совершенно ничего не решили относительно метафизики сознания.

Физикалист и дуалист могут спорить о природе нового опыта. Но оба могут согласиться, что после первого переживания красного Мэри в каком-то смысле стала другой познавательной системой. Она теперь иначе распознаёт некоторые состояния, иначе связывает их с памятью и иначе располагает их среди уже известных ей вещей.

И с этой теоретической дистанции не так уж важно из каких компонентов состоит Мэри — из только физических или из категориально разных.

И вот это заставляет заметить странную особенность исходного эксперимента. По условию Мэри знает все физические истины. Можно даже, если хочется усилить эксперимент, представить, что она способна сформулировать любое истинное предложение о физической природе цветового зрения. И всё-таки после открытия двери в ней происходит существенное изменение.

Значит, есть по крайней мере открытая возможность, что полное множество пропозиций, которыми располагает человек, ещё не исчерпывает его психическую организацию.

И вот это уже совсем другой вопрос, который заставляет нас пока оставить позади Перебума, и перейти из феноменологии в психологию.

Потому что это — экстремально интересный вопрос. Может ли один человек знать всё то же самое, что знает другой, и всё-таки обладать иначе устроенным внутренним миром?

В конце предыдущей заметки мы обнаружили проблему. Обратите внимание, что после выхода из чёрно-белой комнаты Мэри получает новый интроспективный способ представления переживания красного.

Перебум мог бы сказать, что само переживание обладало некоторой физической природой, которую Мэри уже знала. Новым оказался только способ, которым это состояние теперь представлено ей изнутри.

Однако интроспективное представление — тоже психическое состояние.

Но тут антифизикалист может сделать ещё один шаг.

Хорошо. Допустим, Мэри не открыла новую нефизическую природу переживания красного. Но теперь она впервые находится в новом психическом состоянии — интроспективно представляет это переживание именно таким образом.

А каково находиться уже в этом состоянии? Не возникает ли здесь новый феноменальный факт?

На первый взгляд начинается что-то подозрительно похожее на бесконечный регресс того же рода, что месяц или полтора назад тут обсуждалась в связи с самосветимостью.

Есть переживание красного — назовём его P. Есть интроспективное представление этого переживания — R(P). Теперь можно спросить, как субъекту представлено само R(P). Получим R(R(P)). Потом можно спросить о представлении этого представления. И так далее.

Однако, тут есть особенность. Настоящий бесконечный регресс отсюда не следует. Из того, что некоторое состояние является репрезентацией, совершенно не следует, что субъект обязательно должен иметь ещё одну актуальную репрезентацию уже этого состояния.

И такого ответа в данном случае достаточно.

Убеждение может представлять дождь, не будучи одновременно представленным ещё одним убеждением. Восприятие может представлять дерево, не требуя отдельного восприятия восприятия дерева.

Так, существование R(P) само по себе не порождает R(R(P)).

Но есть причина, по которой такое возражение всё равно остаётся неприятным. Дело в том, что в случае Мэри нас интересует не любая репрезентация, а именно новое психическое состояние, появление которого должно объяснить очевидную субъективную новизну.

Перебум может снова применить тот же ход и сказать, что если Мэри интроспективно представляет уже само R(P), то и эта репрезентация может качественно неточно представлять его природу.

И, возможно, этого опять достаточно, чтобы заблокировать антифизикалистский вывод.

Но обратите внимание, что произошло. Мы начали с чрезвычайно густого метафизического вопроса. Существует ли после выхода Мэри из комнаты новый нефизический факт? А теперь перед нами оказался другой — намного-намного более скромный вопрос. Что вообще изменилось в психике Мэри после того, как она впервые увидела красное?

Этот вопрос можно поставить независимо от того, физикалисты мы или дуалисты. Это понятный и простой вопрос.

Интроспективное представление может приписывать состоянию качественную природу, которой оно в действительности не обладает. Тогда новое представление не раскрывает нового нефизического факта о реальной природе состояния.

Что тогда меняется для Мэри и в Мэри? Она получает новый опыт, приобретает новые способности. Очевидно, что она впервые может распознавать переживание красного, вызывать его в памяти его и соотносить со своими прежними физическими знаниями.

Но кажется довольно естественным, что из существования нового опыта и новых способностей ещё нельзя вывести существование нового фундаментального свойства. Происходящее внутри физических частей Мэри она сама как раз-таки и должна уметь объяснить.

Перебум не был первым, кто пошёл в этом направлении. Этот ответ похож на известную стратегию «старый факт под новым видом». Мэри знала некоторое физическое состояние научным способом, а после выхода узнала его из перспективы первого лица. Однако ход Перебума, после расстановки фигур, несколько сильнее.

Старая стратегия признаёт, что новый способ представления точно предъявляет то же самое свойство. Перебум допускает, что этот способ представления качественно неточен. Поэтому он не обязан считать, что субъективная новизна открывает реальную внутреннюю природу состояния под новым углом.

Посудите сами, до выхода Мэри должна была знать все истины о том, чем само переживание красного является в действительности. После выхода она впервые получила интроспективное представление этого переживания.

И этого достаточно, чтобы объяснить субъективную новизну.

Однако... Этого пока недостаточно, чтобы опровергнуть физикализм.

Дело в том, что интроспективный способ представления сам является психическим состоянием. После выхода Мэри впервые узнаёт, каково представлять переживание красного именно таким способом.

Есть реальная возможность, что о самом интроспективном представлении появился новый феноменальный факт.

Напомним суть мысленного эксперимента Фрэнка Кэмерона Джексона.

Нейроучёная Мэри всю жизнь находится в чёрно-белой комнате. Она никогда не видела красного, зелёного, синего или любого другого хроматического цвета. При этом Мэри живёт в будущем, где нейронаука гораздо более развита. Мэри является выдающимся исследователем зрения и располагает всей физической информацией о мире. Она знает строение глаза, устройство зрительной системы, свойства света, нейронные процессы и все микрофизические факты, относящиеся к цветовому восприятию.

Затем дверь открывается. Мэри впервые видит красный помидор. Кажется очевидным, что она узнаёт нечто новое. Теперь Мэри знает, каково видеть красное.

Аргумент знания Джексона можно трактовать несколькими (более слабыми и более сильными) способами. Представим сильную версию.

(1) До выхода из комнаты Мэри знает все физические факты.

(2) После выхода она узнаёт новый факт о переживании красного.

Следовательно,
(3) существуют факты о сознании, которые не являются физическими.

Следовательно,
(4) физикализм ложен.

Вся мощь аргумента сосредоточена на шаге (2). Почти невозможно отрицать, что с Мэри происходит нечто познавательно новое. До выхода она не могла вспомнить красное, узнать его по внешнему виду или представить соответствующее зрительное переживание.

Есть разные способы воевать против этого аргумента. Можно попытаться указать на внутреннюю противоречивость сценария, например. Однако дискуссия, в общем, продолжается. И в неё вступил Перебум.

Легко заметить, что для того, чтобы посылка (2) работала, нужно установить, что новизна положения Мэри состоит именно в приобретении новой истины о действительной природе феноменального состояния. И вот здесь Перебум применяет гипотезу качественной неточности.

Предположим, переживание красного имеет некоторую реальную физическую природу. Поскольку Мэри знает все физические факты, она уже знает все истины об этой природе до выхода из комнаты. Но ей ещё никогда не было представлено соответствующее состояние интроспективно. Когда Мэри впервые видит красное, возникает новый способ представления уже известного ей состояния. Переживание представляется изнутри как обладающее особой красной качественностью.

Если интроспекция точна, эта качественность действительно принадлежит самому состоянию. Тогда Мэри, по-видимому, открывает свойство, которое не содержалось в её полном физическом знании.

Однако если гипотеза качественной неточности остаётся открытой, вывод уже попросту не следует.

«Хорошо, что ты пришел», — обрадовался Чалмерс. Он сидел с очень бледным лицом у окна, и две длинные свечи медленно оплывали возле его локтей, бросая болезненно-желтый отсвет на тонкий нос и слегка срезанный подбородок моего друга. В квартире у Чалмерса не было ничего современного. Душой он был средневековым аскетом и предпочитал старинные рукописи и выпученные статуи каменных горгулий автомобилям, радиоприемникам и счетным машинкам.

(Фрэнк Белнэп Лонг, «Псы Тиндала», 1929.)

Обратите внимание, это общее место. Испытывая боль, мы не обнаруживаем, что её качественный характер составлен из нескольких более простых компонентов. Мы не видим внутреннего механизма, который производит болезненность. Между переживанием и его природой как будто вообще нет зазора. Боль просто болит.

Поэтому интроспекция как бы автоматически склоняет нас к двум выводам:

(1) Болезненность является метафизически простым свойством.

(2) Её полная качественная природа раскрыта в самом переживании.

Гипотеза примитивистской неточности допускает, что оба вывода ошибочны. Болезненность может быть сложной, анализируемой и физически реализованной, хотя интроспективно она представляется простой и полностью открытой субъекту.

Перебум поясняет эту возможность при помощи цветов. Когда мы смотрим на красный предмет, краснота кажется нам особым качеством самой поверхности. Она не выглядит как определённая отражательная способность, микрофизическая структура или диспозиция воздействовать на зрительную систему.

Поверхность просто выглядит красной.

Однако из этого не следует, что действительная природа цвета обладает той самой чувственной красностью, которую представляет зрительный опыт. Предмет может действительно быть красным, хотя его физическое свойство совершенно не похоже на то, каким цвет кажется наблюдателю.

Зрение в таком случае не только не раскрывает всей природы цвета. Оно приписывает цвету качественный характер, которого у физического свойства может не быть.

Перебум предлагает допустить аналогичную возможность для сознания.

Феноменальное свойство может действительно существовать. Боль может оставаться болью, а переживание красного — переживанием красного. Но их реальная природа может не обладать той примитивной качественностью, которая будто бы полностью раскрывается интроспекции.

Вскоре это различение понадобится нам для нескольких аргументов. Гипотеза качественной неточности направлена прежде всего против аргумента знания. Более сильная гипотеза примитивистской неточности особенно важна для аргументов мыслимости и модальных аргументов.

Начать следует с самого известного мысленного эксперимента в современной философии сознания.

Пора выпустить Мэри из чёрно-белой комнаты.

Итак, мы выяснили в чём состоит тезис качественной неточности и всесторонне обсудили как его защитить, и что из него следует. Однако и тут у философов своё трюкачество. Существует два вида качественной неточности! Однако сначала отделим качественную неточность от простой неполноты.

Допустим, феноменальное состояние в действительности (метафизически) обладает множеством разнообразных свойств. Теперь мы видим, что это вполне возможно. Так, состояние боли имеет определённую причинную историю, физическую реализацию, отношения к другим состояниям и, возможно, внутреннюю структуру, большая часть которой субъекту не дана.

В таком случае интроспекция ещё не обязательно ошибается в каком-то сильном смысле. Она может просто не сообщать нам обо всём, что истинно относительно состояния. Интроспекция, так сказать, умалчивает о значительной части устройства переживания.

Состояние обладает свойствами, которые не представлены субъекту, но всё представленное остаётся верным. Это сравнительно слабый тезис. Например, Лейбниц считал, что в наших ощущениях содержится множество мельчайших восприятий, которые мы по отдельности не различаем. Ощущение имеет сложную внутреннюю структуру, хотя субъект её не замечает.

Перебуму интересна более сильная возможность. Кантовская. Интроспекция может не только что-то скрывать, но и положительно представлять само феноменальное свойство как обладающее качественной природой, которой оно в действительности не обладает.

Вот это уже — гипотеза качественной неточности (qualitative inaccuracy hypothesis).

Когда субъект испытывает боль, интроспекция представляет болезненность как имеющую определённый внутренний характер. Однако остаётся возможность, что реальное свойство, благодаря которому состояние является болью, не обладает именно этой представленной природой.

Но есть ещё более сильная гипотеза. Она касается уже структуры самого феноменального свойства. Болезненность представляется нам метафизически простой — словно её качественная природа не составлена из более фундаментальных свойств и полностью раскрывается в переживании. Перебум допускает, что именно это впечатление может быть ошибочным.

Это — примитивистская гипотеза неточности (primitivist inaccuracy hypothesis).

Примитивным здесь называется метафизически простое свойство, т. е. такое свойство, которое не состоит из других свойств и не может быть проанализировано через более фундаментальную структуру.

Болезненность кажется именно такой, хотя это и оспаривалось несколько раз в комментариях к предыдущим заметкам.

"Наше Я спасти нельзя"

Эрнст Мах, "Анализ ощущений".

Представим общий ход антифизикалистского рассуждения.

Интроспекция представляет болезненность как обладающую особой качественной природой. Эта природа не похожа ни на структуру нервной системы, ни на электрическую активность нейронов, ни на какое-либо другое свойство, описываемое физикой.

Далее предполагается, что интроспекция правильно раскрывает природу болезненности.

После этого делается вывод, что болезненность не может быть физическим свойством.

Верите или нет, но это очень широкий антифизикалистский аргумент. Так или иначе он лежит в основе огромного количества рассуждений, приводящих к тому, что сознание не является физическим.

И вот он — тонкий ход Перебума. Он вполне согласен, что боль представляется нам как обладающая особым качественным характером, который не обнаруживается в физических описаниях мозга.

Однако теперь мы убедились, что из того, что свойство представлено определённым образом, ещё не следует, что оно действительно таково.

Физикалисту не обязательно прямо сейчас знать, чем является болезненность. Ему достаточно оставить открытой одну только возможность, что её действительная природа отличается от природы, которую ей приписывает интроспекция.

Всё. Любой антифизикалист оказывается в блокированной позиции — любое нападение отсюда грозит ему потерей инициативы.

Он хотел показать, что болезненность не является физической. Но в качестве основания он использовал только то, как болезненность представляется субъекту. Теперь ему нужно отдельно доказать, что этот способ представления точно раскрывает действительную природу свойства.

Без доказанного тезиса раскрытия аргумент не работает.

Разумеется, здесь остаются возможности. Всё-таки открытая возможность не является установленным фактом.

Однако теперь видно насколько большой будет цена спасения тезиса раскрытия. Картезианская надежда состояла в том, что сознание является областью особой метафизической прозрачности вот просто так — потому что потому.

Перебум предлагает более кантианскую картинку — непосредственный внутренний доступ может давать уверенность в существовании состояния, не раскрывая его фундаментальной природы.

Сознание само по себе.

Однако тут появляется неожиданный боковой ход.

Интроспекция может просто не сообщать нам о некоторых свойствах переживания. А может положительно представлять переживание как обладающее природой, которой у него нет.

Это разные случаи.

Ну, что ж. Поскакали.

Знаете, когда смотришь или слушаешь подкасты или интервью с философами, часто бывает так, что им задают конкретный вопрос, а они в ответ начинают изложение большой предметной области, частью которой является этот вопрос? Вот, оно. Кажется, что философ уклоняется от ответа, на деле — некоторые вопросы просто нельзя закрыть парой конкретных фраз.

Вот и здесь также. Вроде бы простой вопрос — к чему всё это, чего хочет Перебум? А ответить прямо крайне трудно.

Простой ответ предельно разочаровывает. Перебум пытается показать, что качественная неточность интроспекции остаётся открытой возможностью.

И только? А почему бы не попытаться показать, что интроспекция действительно представляет наши переживания неправильно? Мы так близко подобрались к тому, чтобы утверждать будто, скажем, болезненность в действительности совсем не похожа на то, какой она нам кажется.

Такой размах! И всего лишь — возможность качественной неточности?..

Дело в том, что Перебум крайне осторожен. Ему нужны железные аргументы, которые просто невозможно обойти. И прямо доказать, что интроспекция ошибается — сложно. Почти также сложно как предложить готовую физическую теорию, которая наконец расскажет, чем является боль.

Однако козырь, который вскрывает Перебум невероятен — одной возможности здесь достаточно.

Дело в том, что таким образом мы сможем отвергнуть все аргументы, которые должны показать, что физикализм ложен. Обратите внимание, что это не аргумент в пользу физикализма, но нечто совершенно другое.

И это различие существенно.

Чтобы доказать физикализм, необходимо объяснить, как именно сознательные состояния реализованы физически, почему одни физические процессы сопровождаются болью, другие — зрительным восприятием красного, а третьи вообще не попадают в сознательное поле.

Но чтобы защитить физикализм от конкретного возражения, достаточно показать, что одна из необходимых посылок этого возражения не обоснована. И всё. После этого, физикализм можно брать как позицию по умолчанию на гораздо больших основаниях, чем в любом ином случае.

Но какой тип антифизикалистского аргумента уничтожает Перебум? Это ключевой вопрос, ибо если этот тип достаточно широк, то под угрозой окажется любой антифизикализм, антифизикализм как программа, антифизикализм per se.