Плавильный котёл

Главный политический эффект атаки на Москву 20 сентября может оказаться несколько иным, чем его сейчас описывают российские власти.

Совпадение с последним днем выборов слишком заметное, чтобы его игнорировать. Но из этого еще не следует, что основной целью было именно сорвать голосование. Сергей Собянин прямо назвал атаку попыткой вмешательства в выборы, однако украинская сторона публично такую цель не подтверждала. Само голосование продолжилось.

Зато совершенно очевиден другой эффект: война снова физически пришла в столичный регион. По данным российских властей, с субботы было перехвачено более 1600 беспилотников, из них 450 — на подлете к Москве. При этом несколько аппаратов достигли территории Московского НПЗ, были повреждены жилые объекты, а в Подмосковье погибли два человека. Reuters подтверждает попадание по НПЗ и масштабные последствия для жилой застройки.

И здесь важна не только символика Москвы. НПЗ в Капотне — это вполне материальная инфраструктура. По данным Reuters, в 2024 году он переработал 11,6 млн тонн нефти, произведя 2,9 млн тонн бензина и 3,2 млн тонн дизеля. Поэтому очередной удар по предприятию — это уже не просто картинка с дымом над столицей, а давление на ту самую инфраструктуру, которая должна обеспечивать нормальную жизнь мегаполиса.

Показательна и другая деталь: ограничения работы московских аэропортов стали одним из самых заметных непосредственных последствий атаки. Более 30 самолетов, по данным российских властей, не смогли приземлиться в Москве. Получается довольно своеобразная демонстрация устойчивости: система продолжает работать, но для этого ей приходится на время перестраивать работу крупнейшего транспортного узла страны.

При этом есть важное ограничение для любых громких выводов. Цифра в 1600 сбитых БПЛА — это заявление российских властей, а не независимо подтвержденная статистика. Точно так же пока не стоит превращать сообщения о применении новых ракет в установленный факт: Киев говорил о ракетах «Фламинго» и «Пеликан», но детали их применения и конкретные результаты требуют отдельного подтверждения.

В этом смысле сегодняшняя атака интересна прежде всего как тест московской системы защиты. Основная масса целей была перехвачена, но даже небольшой процент прорвавшихся аппаратов оказался достаточным, чтобы одновременно получить пожар на НПЗ, повреждения жилых объектов, человеческие жертвы и перебои в авиасообщении.

Для Москвы это, пожалуй, более неприятный вывод, чем сама попытка связать удар с выборами. Выборы можно провести и при работающей ПВО. А вот абсолютную неуязвимость столицы продемонстрировать уже сложнее.

Война все меньше напоминает конфликт где-то далеко от Москвы и все больше — систему регулярных издержек, которые приходится оплачивать уже внутри самой России.

Дорогие деньги как новый механизм отбора своих

45 млрд рублей просроченных обязательств по корпоративным облигациям — цифра заметная. Но делать из нее новую долговую катастрофу пока рано. ЦБ и сам показывает, что банковская система от этого не рассыпается: корпоративный кредитный портфель на 1 августа составлял 88,45 трлн рублей, а проблемы с облигациями в основном сосредоточены в низкорейтинговом сегменте.

Но интереснее здесь другое.

Дефолт — это не только история о том, что конкретная компания не смогла заплатить по облигациям. Это еще и способ выяснить, кто в российской экономике вообще имеет право занимать деньги.

У крупной компании с устойчивым денежным потоком проблема дорогого кредита неприятна. У небольшой компании она может стать фатальной. Особенно если старый долг был привлечен в совершенно другую эпоху ставок, а теперь его приходится рефинансировать по ценам, при которых сама экономика проекта перестает сходиться.

И это уже видно не только на рынке облигаций. Банк России фиксирует ухудшение качества кредитов МСП: доля IV–V категорий качества выросла до 7,6%. При этом крупные компании продолжают занимать значительно активнее: например, в Москве в первом квартале крупный бизнес увеличил привлечение банковского финансирования на 19,7%, тогда как МСП сократили его на 30,2%.

Получается довольно любопытная конструкция.

Дорогие деньги формально одинаковы для всех. Но фактически они становятся разными.

Для крупной компании ставка 25–30% — дорого. Для небольшой компании без залога, госзаказа и устойчивого денежного потока — иногда просто запретительный тариф.

И тогда рынок начинает работать не столько как механизм распределения капитала, сколько как механизм его концентрации.

Компания, у которой уже есть деньги, получает возможность переждать. Ее конкуренту приходится сокращать инвестиции, продавать активы, искать крупного партнера или уходить с рынка. В результате высокая ставка начинает выполнять еще одну функцию: не только охлаждать спрос на кредит, но и менять структуру собственности в экономике.

Но здесь есть важная оговорка.

Называть это уже состоявшейся «сверхмонополизацией» было бы преждевременно. Даже нынешняя волна дефолтов остается концентрированной в высокорисковом сегменте, а Банк России считает положение МСП несопоставимым с кризисными уровнями 2014–2015 годов.

Вопрос поэтому не в том, рухнет ли рынок.

Вопрос в другом: какой рынок останется после того, как дорогие деньги достаточно долго будут отсеивать тех, кто не может их себе позволить.

Если период жесткой ДКП затягивается, государство и крупный бизнес получают естественное преимущество перед независимыми средними компаниями. Не потому, что кто-то обязательно решил их уничтожить, а потому что стоимость ошибки для них принципиально разная.

Ирония в том, что борьба с инфляцией в таком случае может постепенно начать менять не только уровень цен, но и архитектуру собственности.

Через год это может оказаться куда более важным эффектом высокой ставки, чем очередные несколько десятков миллиардов рублей дефолтов.

Начало☝️

Для России это означает постепенное превращение санкционного обхода из коммерческой операции в геополитическую услугу. Чем больше посредников требуется, чем выше скидка, чем дороже страховка и логистика и чем больше риск вторичных ограничений, тем меньше российской экономике остается от первоначальной цены нефти.

Именно в этом состоит неприятность нового закона для Москвы: он не обещает одномоментно обрушить российский экспорт. Он делает другое — пытается медленно поднять стоимость существования российской экспортной модели.

А 500% пошлины на российские товары здесь скорее демонстративная часть конструкции. Россия и без того не является крупным поставщиком американскому рынку. Гораздо существеннее потенциальные 100% для третьих стран: это попытка заставить покупателей российских энергоресурсов самим решить, насколько им дорого сохранять отношения с Москвой.

Получается довольно трамповская конструкция: санкции превращаются не только в наказание, но и в тарифный прайс-лист для переговоров. И теперь Москве приходится конкурировать за покупателя не только ценой своей нефти, но и с американской ценой отказа от нее.

Санкции как тарифный кнут: США теперь предлагают выбирать между Россией и американским рынком

Подписанный Дональдом Трампом закон важен не столько размером отдельных санкций, сколько изменением самой логики давления на Россию. Раньше Вашингтон преимущественно пытался ограничивать доступ российских компаний к деньгам, технологиям, логистике и страхованию. Теперь в уравнение добавляется гораздо более неприятная для Москвы переменная: покупатель российского сырья может сам стать объектом американских торговых ограничений.

Это уже не просто санкции против России. Это попытка сделать российскую нефть и газ токсичными для тех стран, которым одновременно нужен российский дисконт и американский рынок.

Именно здесь находится главный экономический смысл закона. Потенциальная пошлина до 100% не обязательно должна быть введена в полном объеме, чтобы работать. Сам факт ее появления в американском законодательстве повышает цену выбора для Индии, Китая и других крупных покупателей. Если страна покупает российское сырье, она потенциально рискует получить ответную стоимость в совершенно другой части своей экономики — через экспорт в США.

Для Москвы это особенно неудобная конструкция. Россия может дать покупателю скидку на нефть, но не может компенсировать ему американскую пошлину на всю корзину экспорта. В этом смысле Вашингтон пытается атаковать не саму сделку по продаже барреля, а экономическую привлекательность всей схемы.

Но есть и важная оговорка. Называть произошедшее автоматическим запуском «адских санкций» было бы преждевременно. Закон предоставляет президенту очень широкие полномочия и одновременно оставляет ему пространство для маневра. Более того, Белый дом еще на стадии прохождения законопроекта прямо рассматривал тарифные полномочия как инструмент, который Трамп сможет использовать для давления на Москву и продвижения переговоров.

То есть перед нами не обязательно начало торговой войны со всеми покупателями российской нефти. Скорее, Трамп получил еще один переговорный рычаг: можно пригрозить 100%, можно установить меньшую ставку, можно добиться исключения, можно использовать угрозу тарифа для получения уступок в других вопросах.

И это, пожалуй, важнее самого числа 100%.

При этом российскому экспорту становится сложнее жить в прежней модели. После нескольких лет адаптации Москва научилась обходить ограничения через альтернативных покупателей, посредников, банки и «теневой флот». Новый закон пытается ударить именно по этой архитектуре: под санкционным давлением оказываются российские банки, энергетические компании, посредники, суда и связанные с ними иностранные структуры.

Проблема для США тоже существует. Если слишком резко перекрывать российскую нефть, рынок может ответить ростом цен. Тогда часть санкционного эффекта достанется не российскому бюджету, а американским и мировым потребителям. Именно поэтому тарифная дубинка может оказаться полезнее ее немедленного применения: угроза должна быть достаточно серьезной, но не настолько серьезной, чтобы Вашингтон сам испугался последствий собственного решения.

Для Индии это уже не теоретическая дискуссия. Нью-Дели публично предупредил, что новые американские тарифные полномочия способны ударить по двусторонним отношениям и энергетической безопасности. Китай также оказывается в потенциальной зоне риска как один из крупнейших покупателей российской нефти.

Поэтому главный адресат закона находится даже не в Москве. Он сидит в Дели, Пекине и других столицах, где теперь придется считать не только цену российского барреля, но и цену американского доступа.

Продолжение 👇

Обсуждать эффективность политического пиара в Telegram применительно к российским выборам — это примерно как обсуждать эффективность оформления меню в ресторане, где счет заранее согласован.

Можно сколько угодно следить за рекламными бюджетами, охватами, посевами и количеством упоминаний. Но если Telegram должен объяснить результат выборов, возникает простой вопрос: а какую именно часть результата он должен объяснять?

В России выборы давно существуют не как соревнование исключительно между технологиями агитации. Партии получают совершенно разный доступ к телевизионной повестке, административным ресурсам, региональным элитам и организационной инфраструктуре. Закон формально устанавливает равенство кандидатов, но одновременно сама конструкция кампании задается множеством внешних по отношению к Telegram условий.

Поэтому идея «если партия получила свой реальный процент — значит, Telegram не сработал» особенно прекрасна. Откуда мы вообще знаем, что этот процент был ее «реальным»? Из опросов, которые не публикуются? Из намеков политологов? Из предполагаемого знания о том, какой результат кому положен?

Получается замкнутый круг: сначала предполагается настоящий результат, потом выборы должны его подтвердить, а после этого Telegram объявляется эффективным или неэффективным в зависимости от того, совпало ли одно с другим.

Но российские выборы в этом смысле гораздо интереснее Telegram.

Telegram может помочь партии мобилизовать своих сторонников, повысить узнаваемость кандидата, изменить повестку или просто потратить рекламный бюджет с красивой отчетностью. Однако он не становится от этого механизмом, определяющим весь электоральный результат.

И уж точно не он решает главный вопрос российской электоральной инженерии: где заканчивается собственно политическая конкуренция и начинается управление ее параметрами.

Поэтому после выборов будет особенно забавно читать исследования о том, какой именно Telegram-канал принес партии дополнительные 1,7 процентного пункта.

Возможно, в этот момент стоило бы сначала посмотреть не на Telegram, а на саму конструкцию ворот.

А потом уже выяснять, кто лучше всех бил по мячу.

У Сергея Шойгу, похоже, новая большая тема — Кавказ, где российские инвестиции постепенно превращаются из экономического аргумента в геополитический.

На этот раз секретарь Совбеза назвал «рейдерским захватом» происходящее с армянскими предприятиями, в которые были вложены российские деньги. Одновременно Еревану напомнили про ЕАЭС, ОДКБ, НАТО и то, что Москва не собирается финансировать армянскую евроинтеграцию.

Конструкция довольно прозрачная: если вы уходите из российской орбиты, Россия вправе пересмотреть экономическую цену вашего ухода.

Проблема только в том, что инвестиции обычно предполагают право собственности и коммерческий риск, а не бессрочную политическую лояльность получателя. Если теперь российский капитал рассматривается еще и как основание для особого отношения к стране-инвестору, получается уже не совсем инвестиционная модель.

Для Армении это, соответственно, довольно неприятный сигнал: российский бизнес становится частью большого разговора о внешнеполитическом выборе. Для других соседей — тоже.

Есть и еще одна любопытная деталь. Шойгу объясняет происходящее стратегическим интересом России к коммуникациям, ресурсам и выходам к южным партнерам, одновременно обвиняя Запад в том, что именно он хочет контролировать ресурсы и логистику Южного Кавказа.

То есть спор идет не только о том, кто кому мешает, но и о том, кому принадлежит право определять экономическую архитектуру региона.

И здесь российская позиция сталкивается с довольно простой проблемой. Чем чаще Москва объясняет соседям, что их внешнеполитический выбор автоматически имеет экономические последствия, тем убедительнее становится аргумент самих соседей: диверсификация связей — это не идеологический проект, а способ уменьшить зависимость от одного центра.

В этом смысле «рейдерский захват» — формулировка эмоциональная, но сигнал вполне рациональный. Москва дает понять, что готова переводить спор о геополитической ориентации в разговор о собственности, инвестициях и доступе к российскому рынку.

А вот насколько такая стратегия способна сохранить российское экономическое влияние на Южном Кавказе — вопрос отдельный.

Потому что есть неприятная для инвестора закономерность: если капитал начинает восприниматься как аванс за политическую лояльность, следующий капитал обычно начинает спрашивать, не слишком ли дорогой это аванс.

Государство осваивает спальню

Российская демографическая политика наконец добралась до места, где её особенно не хватало, — до спальни.

С одной стороны, мужу объясняют, как убеждать жену не делать аборт: обещать квартиру, зарплату и вообще светлое семейное будущее. С другой — клиника запускает эротические аудионовеллы, чтобы гражданам было проще захотеть друг друга.

То есть демографическая вертикаль постепенно замыкается: государство уже объяснило, кого рожать, когда рожать и почему нельзя не рожать. Осталось наладить управление тем, как захотеть.

Особенно трогательно здесь слово «согласие». В одной части системы его предлагают получать у мужа, в другой — между партнёрами. Видимо, пока не определились, какая именно версия традиционных ценностей является государственной.

А вообще дети действительно должны быть желанны. Это, пожалуй, единственная демографическая программа, которую невозможно внедрить указом.

Хотя при нынешних темпах не стоит удивляться, если следующим этапом станет федеральный проект «Ответственный супружеский контент» с KPI по результатам прослушивания.

Спальня ещё не стала частью госуслуг. Но уже явно движется в эту сторону.

Топливо для подмосковной полиции начинает выглядеть как довольно своеобразный способ заправки кадровой интриги вокруг МВД.

Пока это уголовное дело, и прямой связи с возможной отставкой Колокольцева из опубликованных материалов не следует. Но аппаратный контекст делает его слишком удобным, чтобы совсем не обращать внимания на совпадение.

Сначала под удар попадает начальник тыла подмосковного главка генерал Сергей Мальков и хозяйственный блок. Затем в деле появляется «ЕвроТранс» и сеть АЗС «Трасса». Теперь арестован человек, который возглавил центр снабжения уже после первых задержаний. То есть история перестает выглядеть как аккуратно изолированный эпизод с несколькими неудачными хозяйственниками: следствие проверяет саму систему, через которую проходили деньги и топливо.

И вот здесь начинается самое интересное.

Если одновременно обсуждается возможная смена Колокольцева, то дело Малькова становится для его аппарата крайне неудобным. Министр может не иметь никакого отношения к конкретной схеме — и пока оснований утверждать обратное нет. Но для аппаратной политики это не главное. Важнее другой вопрос: кто отвечал за вертикаль, в которой начальник тыла главка мог годами превращать ведомственное топливо в источник частного дохода?

В нормальной бюрократии это вопрос внутреннего контроля. В российской бюрократии в момент кадрового транзита — вопрос уже несколько другого порядка.

Особенно занимательно, что расследование ведет Следственный департамент МВД, а первоначальные мероприятия проводили ГУСБ и ГУЭБиПК. То есть система формально расследует саму себя — и одновременно получает возможность показать, что способна самостоятельно вычищать собственный хозяйственный контур.

Это может работать в обе стороны.

Для Колокольцева — аргумент: МВД само обнаружило коррупцию и само ее расследует.

Для его аппаратных противников — ровно наоборот: если дело разрастается от генерала до начальника снабжения, а затем до человека, назначенного ему на замену, значит, проблема уже не в отдельных исполнителях. Можно задавать неприятный вопрос о всей цепочке управления.

И тут возможная смена министра приобретает дополнительный смысл. Приход нового руководителя позволяет сказать, что старая система была не просто сменена, а перезагружена после обнаружения накопившихся проблем.

Впрочем, есть и более интересная версия.

Возможно, речь вообще не о том, что дело «подводят» под Колокольцева. Возможно, наоборот: при подготовке кадровой рокировки различные группы начинают разбирать старые связи, и уголовные дела становятся естественным инструментом такой расчистки.

Тогда Мальков важен не как человек, укравший топливо. Он важен как узел определенной кадровой конструкции.

А «Трасса» — не только сеть АЗС, а часть экономического контура, который неожиданно оказался пересечен с полицейским.

И тогда 600 млн — это уже не главный показатель истории.

Главный показатель — сколько фамилий появится после 600 млн.

В кадровой политике Кремля уголовное дело редко назначают министром. Но оно вполне способно лишить министра части его людей, аргументов и неприкосновенных территорий.

А иногда этого для кадровой рокировки вполне достаточно.

История с «Ахматом» интересна прежде всего тем, что в ней можно увидеть попытку не столько наказать отдельное подразделение, сколько убрать исключение из правил. Если сообщения об изменении порядка подчинения подтвердятся, Генштаб получает то, что в нормальной армии и так должно быть его зоной ответственности: кадровые решения, ротации и распределение задач.

Но в российской системе особые правила редко возникают случайно. Они являются частью политической конструкции, в которой военная эффективность соседствует с личными договоренностями и региональными центрами влияния. Поэтому возвращение «Ахмата» в общую вертикаль — даже если именно так это сейчас оформляется — имеет значение далеко за пределами армейского управления.

В этом смысле Белоусов здесь выглядит не столько борцом с Чечней, сколько менеджером по сокращению количества исключений. А исключения особенно плохо сочетаются с системой, которая в условиях войны стремится централизовать ресурсы, ответственность и принятие решений.

При этом не стоит автоматически превращать историю в сигнал о скорой смене конфигурации власти в Чечне. Сообщения о состоянии Рамзана Кадырова противоречивы, а публичная активность чеченского руководства продолжается. Поэтому связывать каждое кадровое или организационное движение с подготовкой транзита пока преждевременно.

Гораздо интереснее другое: Москва может готовить систему к ситуации, в которой персональные договоренности перестанут быть единственным способом обеспечивать управляемость. Если раньше устойчивость конструкции обеспечивалась в том числе особым доступом Грозного к федеральному центру, то теперь центр может постепенно создавать альтернативный механизм — уже институциональный.

И здесь «Ахмат» оказывается удобным тестовым случаем. Пока речь идет о военном подразделении, это можно представить как обычную унификацию управления. Но если аналогичная логика начнет распространяться на другие сферы, это будет уже не история про «Ахмат», а про постепенное уменьшение автономии региональных силовых контуров.

Российская вертикаль вообще любит изображать себя монолитной. На практике она часто представляет собой довольно сложную систему договоренностей, где у разных участников есть свои каналы доступа и свои исключения. Поэтому самое существенное в нынешней истории — не то, кто с кем поссорился, а то, действительно ли Москва решила, что война требует меньше исключений и больше единого начальства.

Если это так, то Белоусов меняет не столько «Ахмат», сколько правила игры вокруг него.

Севастопольский коридор. Национализация как предвыборный ресурс губернатора

Правительство Севастополя объявило о том, что теперь на системной основе будет включать в городскую казну имущество юридических и физических лиц, обвиняемых в помощи ВСУ и ГУР Украины. Прецедент уже существует: в ноябре 2025 года власти Крыма национализировали крупного регионального интернет-провайдера «Севстар» по аналогичным обвинениям. Разница с общероссийской практикой принципиальна: в большинстве регионов страны изъятие подобного имущества проходит через иск Генпрокуратуры и решение суда, после чего активы переходят в федеральную собственность, тогда как в Севастополе механизм короче - имущество остаётся непосредственно в региональной казне.

Механизм этой особой региональной модели работает сразу в двух направлениях одновременно. С одной стороны, объявление о системной передаче конфискованного имущества в местный бюджет становится удобным политическим инструментом накануне выборов: губернатор Михаил Развожаев получает возможность демонстрировать населению осязаемый результат борьбы с «врагами», совмещая привычную для губернатора-единоросса повестку безопасности и порядка с укреплением собственных аппаратных позиций. С другой стороны, укороченная процедура - минуя федеральный уровень распределения - создаёт региональному руководству прямой доступ к дополнительному экономическому ресурсу, само наличие которого повышает политическую цену вопроса о том, кто в итоге будет контролировать судьбу этих активов.

Именно здесь возникает менее публичная сторона процесса: объявление имущества «вражеским» - лишь первый шаг, а куда более значимые вопросы остаются открытыми - кто будет назначен «врагами» и кто станет управлять полученными активами, кому они в итоге достанутся, как будет проходить их оценка и насколько прозрачной окажется вся процедура распределения. Подобный передел собственности будет идти по одному административному коридору, только вести в разные кабинеты - и чем больше активов сосредотачивается в руках региональной власти через подобные чрезвычайные процедуры, тем острее встаёт вопрос контроля за этим процессом.

Для жителей Севастополя декларируемая цель - пополнение городской казны за счёт конфискованного имущества - на практике обернется созданием непрозрачного механизма отъема и перераспределения собственности, результаты которых граждане способны оценить лишь постфактум, без реального участия в контроле за тем, куда эти ресурсы в итоге направляются.

@kritiknewsfeed - ярлык врага навешивают быстро, вопрос, кому достанется его имущество.

В Новосибирске только вот разгромили офис «Единой России», но политический смысл произошедшего уже успели установить

Полиция только выясняет обстоятельства, свидетель слышал хлопок, пострадавших нет. Зато региональное отделение уже знает, что это были «украинские мошенники», которые пытались запугать партию и парализовать её работу.

Получается занятная последовательность: сначала повреждается здание, потом появляется версия, затем — практически готовый политический сюжет. Особенно показательно слово «запугать». Если никто не пострадал, работа партии не остановлена, а обстоятельства происшествия ещё устанавливаются, то о достигнутом эффекте запугивания говорить несколько преждевременно. Зато сам факт появления такого объяснения демонстрирует готовность партийной машины воспринимать угрозу как часть собственной предвыборной повестки.

И здесь возникает маленький аппаратный парадокс. Чем чаще власть объясняет локальные происшествия внешним вмешательством ещё до завершения расследования, тем меньше ей приходится рассказывать о собственно локальной безопасности. Но одновременно тем больше получается подтверждений тезиса о том, что страна живёт в режиме постоянной осады.

"Два-три дня" — уже почти фольклорный статус.

Интересует: сколько времени потребуется системе, чтобы снова обнаружить, что реальная война почему-то оказалась длиннее телевизионного прогноза?

Система уже научилась обходиться без прямых запретов там, где можно обойтись обстоятельствами.

Совсем не обязательно говорить человеку: "не приходите на выборы". Иногда достаточно создать для него совершенно законную и очень важную причину оказаться в другом месте.

Михаил Развожаев довольно энергично входит в предвыборный сезон. И делает это в жанре, который для губернатора-единоросса вполне естественен: безопасность, порядок, борьба с врагом — и желательно так, чтобы все это одновременно укрепляло позиции самого региона и его руководителя.

Объявление о системной передаче в казну Севастополя имущества тех, кого власти обвиняют в помощи ВСУ и ГУР, здесь выглядит не просто очередным решением по национализации. Это еще и заявка на особый региональный режим. В большинстве российских регионов изъятие такого имущества проходит через Генпрокуратуру и суд, после чего активы переходят федеральному центру. В Севастополе механизм получается заметно короче: имущество остается в региональной казне, а губернатор получает дополнительный ресурс и возможность демонстрировать населению вполне осязаемый результат борьбы с «врагами».

В канун выборов это особенно удобно. Борьба за место под солнцем обостряется, и губернаторам приходится показывать не только лояльность центру, но и собственную полезность. Развожаев демонстрирует сразу две вещи: Севастополь способен сам определять правила работы с конфискованными активами, а он сам способен превращать силовую повестку в материальный ресурс региона.

Но у этой модели есть и менее телевизионная сторона. Национализация заканчивается не тогда, когда актив объявили вражеским, а когда становится понятно, что с ним дальше происходит. Кто будет управлять имуществом? Кому достанутся активы? Как они будут оцениваться? Кто получит право их приобрести или контролировать? И насколько прозрачной окажется эта процедура?

Именно здесь старая российская проблема никуда не исчезает: борьба с коррупцией и передел собственности вполне способны идти по одному коридору, только в разные кабинеты. Чем больше активов появляется у региональной власти в результате чрезвычайных процедур, тем выше цена вопроса о том, кто контролирует их распределение.

Поэтому предвыборная активность Развожаева имеет вполне рациональную аппаратную логику. Безопасность дает политический капитал, национализация — потенциальный экономический ресурс, а особый статус Севастополя позволяет быстрее проводить оба процесса. Остается только главный вопрос российской политической системы: кто будет контролировать тех, кто получил право контролировать чужое имущество.

📌 Составленный «Распутицей» совместно со Skurlatov.ru еженедельный дайджест Telegram-повестки

— В Россию ежегодно приезжают около 9 млн мигрантов: Что делать?, СОСЕДИ | Большой Кавказ, 16 негритят, Юрий Баранчик, Андрей Медведев, Тайная канцелярия;

— АдГ одержала победу на выборах в Саксонии-Анхальт: Московская прачечная, Мастер пера, Россия в глобальной политике, Мейстер, Книга Носовича, SocialEvents, Россия не Европа;

— Лукашенко заявил о готовности заключить сделку с США: Азиатский Экспресс, Дежурный по СНГ, Украина без вариантов/Україна без варіантів, Мадам Секретарь, Шо, опять?, Чисто для фиксации;

— Путин и Трамп обменялись мнениями по итогам поездок Уиткоффа и Кушнера: Ретроград на холме, Кремлевский мамковед, Русский Демиург, Наследие Империи, Два майора, Елена Панина, Друид, Новости сегодня;

— Медведев заявил об отсутствии необходимости в мобилизации в России: Украина не Россия❓, Нетленка, Плавильный котел, Теле Стрим, Пятилетка, Кремлевский шептун 🚀, Зона особого внимания;

— Мигрантов обязали получать медсправки в течение месяца под угрозой штрафов: Честно — и точка, Тасманский дьявол, Неверный путь, Кирилл Кабанов, Охранитель, Скурлатов live, Донбасский Кейс;

— Минтранс РФ предложил Вьетнаму рассмотреть передачу самолетов в «мокрый» лизинг: Тайны Ленинградского двора ZVO, Инсайды и инсайты, Новый век, Недебри, Ангара;

— Нефть Brent превысила $106 за баррель впервые с конца мая: Win-Win, Свидетели Байрактара, Политика Страны, Старая Площадь, Туранский экспресс, ZERGULIO.

Более 80% российских компаний повысили цены с начала года, следует из исследования. Еще 37% бизнеса планируют сделать это до конца года. При этом замглавы администрации президента Максим Орешкин говорит о продолжающемся росте зарплат, добавляя, что, к сожалению, «не все это чувствуют»

Получается довольно характерная конструкция российской экономики: зарплаты растут, цены растут, а ощущение роста почему-то остается где-то между ними.

Но бизнес здесь ведет себя вполне рационально. Если спрос недостаточно устойчив для того, чтобы зарабатывать больше за счет увеличения продаж, проще переложить выросшие расходы на покупателя. Особенно когда речь идет о зарплатах, логистике, кредитовании и других издержках, которые нельзя просто отменить.

Отсюда и неприятная для официальной картины деталь. Рост номинальных зарплат сам по себе еще не означает роста благосостояния. Если предприниматель компенсирует увеличение фонда оплаты труда повышением цен, часть прибавки к доходам возвращается в магазин, аптеку, автосервис и платежку ЖКХ.

Причем бизнес уже прямо говорит о выборе стратегии: сохранять прибыль за счет цены, а не стимулировать спрос.

Это важный сигнал о состоянии экономики. Компания повышает цену не потому, что уверена в готовности покупателя покупать больше, а потому, что не видит другого достаточно надежного способа защитить маржу.

Так инфляция начинает работать как механизм перераспределения денег внутри экономики. Работнику добавили зарплату — компания подняла цену — покупатель заплатил больше — следующий бизнес получил новые издержки — и снова поднял цену.

Формально все могут рассказывать о росте доходов.

Фактически экономика просто гоняет одни и те же рубли по кругу, каждый раз оставляя себе небольшую комиссию за услугу.

Поэтому фраза Орешкина о том, что «не все это чувствуют», выглядит особенно содержательно. Возможно, проблема как раз в том, что люди чувствуют не номинальный рост зарплат, а его конечную покупательную способность.

И здесь возникает более серьезный вопрос к модели роста.

Если повышение зарплат не сопровождается достаточным ростом производительности, предложения товаров и услуг и инвестиций, оно неизбежно превращается в дополнительное ценовое давление. А когда бизнес уже предпочитает повышать цены вместо расширения спроса, это означает, что пространство для дешевого экономического роста заметно сузилось.

Военная экономика умеет создавать занятость и поднимать номинальные доходы. Она гораздо хуже отвечает на вопрос, что человек сможет купить на эти деньги через год.

Именно поэтому нынешнюю ситуацию правильнее описывать не как противостояние «растущих зарплат» и «жадного бизнеса».

Бизнес просто пытается сохранить экономику своей компании в условиях растущих издержек.

А покупатель финансирует эту адаптацию.

В итоге зарплата действительно растет. Просто ценник, похоже, научился расти немного быстрее.

🔝 5️⃣0️⃣ Рейтинг самых авторитетных каналов политического сегмента Телеграм за неделю 07.09.26 - 14.09.26 г. по ЦИТИРОВАНИЮ в Телеграм по данным статистического сервиса "Телеметр" (с учётом удельного веса упоминаний на один пост и количества публикаций) от социологического отдела Экспертного Совета учёных РАН.

1. Дмитрий Медведев (2412 упоминаний в других ТГ-каналах)
2. Вячеслав Володин (2104)
3. Скурлатов live (1825)
4. Мария Захарова (1588)
5. Сергей Собянин (1431)
6. Что делать? (1319)
7. Сергей Миронов (1246)
8. Рамзан Кадыров (1083)
9. Пятилетка (1029)
10. Мастер пера (944)
11. Мельница
12. Кремлёвский пересмешник
13. DOFA
14. Григорьев
15. Михаил Матвеев
16. Кирилл Кабанов
17. Новости сегодня
18. Распутица
19. Честно - и точка
20. Ярослав Нилов
21. Россия – не Европа
22. Православная политика
23. Новый век
24. Владимир Кошелев
25. Маргарита Симоньян
26. Шо, опять?
27. Донбасский кейс
28. Сибиряк
29. Вечерний пророк
30. Политтранзит
31. Аналитика Леонкова
32. Зона особого внимания
33. Кремлёвский мамковед
34. Критик новостной ленты
35. Народная Редакция
36. Дмитрий Гусев
37. Мадам Секретарь
38. Иподьякон Олег Смирнов
39. Кирилл Фролов
40. Пауки в банке
41. Бульдоги под ковром
42. Евсюткинъ
43. Неверный путь
44. Пророк России
45. Железный Феликс
46. Плавильный котёл
47. Северный город Z
48. Роман Худяков – Розарио Агро Española
49. Русское Зазеркалье 2.0
50. РОД-3 Москва

Здесь интереснее не сама кандидатура Делягина, а то, насколько удобно она позволяет аппарату изобразить экономическую дискуссию как выбор между «плохой» и «хорошей» кнопкой.

Набиуллина в этой конструкции действительно удобна: если кредит дорогой — виновата ставка, если инфляция высокая — опять ставка, если инвестиции тормозят — тоже ставка. Получается почти идеальный интерфейс для сложной экономики: один человек и одна ручка, которую достаточно повернуть в нужную сторону.

Делягин тогда появляется как противоположный интерфейс — ставка ниже, промышленности легче, государство решительнее. Проблема только в том, что экономика не очень уважает интерфейсы. Если денег становится больше быстрее, чем товаров, мощностей и работников, промышленность получает не обязательно инвестиционный бум, а вполне традиционный набор: рост цен, зарплат и издержек. Заводы, правда, тоже можно назначить приоритетными — но тогда вместе с промышленной политикой быстро появляется очередь желающих оказаться промышленностью.

Поэтому спор «Набиуллина или Делягин» несколько напоминает аппаратную дискуссию о том, кого посадить за руль автомобиля, одновременно не обсуждая ни направление движения, ни состояние двигателя. Сменить водителя можно. Можно даже дать ему более убедительную карту. Но если бюджет продолжает разгонять спрос, кадров не хватает, импортные ограничения никуда не исчезают, а предложение физически ограничено, новая фамилия сама по себе новых станков не произведет.

В этом смысле инициатива Миронова вполне рациональна — только не как экономическая программа, а как политический сигнал. Есть запрос на человека, который будет разговаривать с промышленностью не языком «сначала стабилизируем, потом ускоримся», а языком «сначала дадим денег, а там разберемся». Для части элит это действительно гораздо приятнее.

Другое дело, что после выдачи дешевых денег неизбежно появляется менее приятный собеседник — инфляция. И вот его почему-то в кадровых предложениях обычно не называют.

Поэтому Делягин здесь важен даже не как будущий глава ЦБ, а как удобная фигура для предъявления претензии нынешней модели. Миронов фактически предлагает не столько поменять председателя, сколько изменить приоритеты: меньше бояться перегрева и больше бояться недофинансирования.

Вопрос только в том, что перегрев — это тоже способ финансировать экономику. Просто счет за него приходит позже. И обычно уже не в виде ключевой ставки.

И да, 28% не доказывают массового разочарования в войне. Это было бы слишком сильным выводом из одного показателя.
Гораздо точнее говорить о снижении личной вовлеченности. Поддерживать войну на словах значительно дешевле, чем регулярно отдавать на нее деньги.

И здесь появляется потенциально более важный политический сигнал.
Если государству удается сохранить декларативную поддержку, но при этом все меньше граждан готовы самостоятельно финансировать, волонтерить и заниматься практической помощью, возникает модель «война государства, а не общества».

Это даже может быть выгодно власти в краткосрочной перспективе: граждане сохраняют лояльность, а расходы окончательно централизуются в бюджете.

Но для Кремля здесь есть долгосрочная проблема. Массовая поддержка войны становится менее деятельной. Ее все труднее измерять по очередям на пунктах сбора, волонтерским инициативам и готовности граждан самостоятельно что-то делать.

И поэтому мы бы сформулировали вывод жестче:
россияне могут не столько уставать от войны, сколько переставать считать ее своей личной обязанностью.

Это гораздо более тонкий процесс, чем общественный разворот против войны. Но для любой мобилизационной системы он потенциально важнее: когда государство говорит «это наша общая война», а гражданин постепенно отвечает «тогда это ваша война», меняется сама социальная конструкция поддержки.

Война перестает быть личным делом каждого

Доля россиян, которые собирают деньги или вещи в помощь участникам войны на Украине, за последний год сократилась с 42% в сентябре прошлого года до 28% в августе, следует из данных «Левада-центра». Это почти минимальный показатель за последние четыре года: ниже он был только в декабре 2022 года — 27%. К ноябрю 2023 года доля выросла до 40% и оставалась примерно на этом уровне в 2024–2025 годах.

Самая интересная цифра в свежем опросе «Левада-центра» — даже не 28%. Интереснее падение с 42% до этого уровня всего за год. Россияне не обязательно стали иначе отвечать на вопрос о войне. Они начинают иначе на нее тратить собственные ресурсы.

Помощь участникам войны — это уже не абстрактное «одобрение действий армии». Это деньги из семейного бюджета, вещи, время на сборы, участие в волонтерских инициативах. То есть довольно конкретная форма вовлечения. И именно здесь энтузиазм заметно слабеет.

Особенно показательно, что снижение произошло не только в Москве. В столице доля помогающих сократилась вдвое — с 32% до 16%. В крупных городах — примерно так же. Но и в малых населенных пунктах и селах, где вовлеченность традиционно была выше, показатель опустился с 49–50% до 35%.

Это уже похоже не на изменение отношения одной социальной группы, а на усталость системы массовой поддержки.

Причем усталость не обязательно означает неприятие войны. Человек может по-прежнему соглашаться с официальной формулой о необходимости военных действий и одновременно перестать переводить деньги на очередной сбор. В этом нет противоречия: политическая лояльность значительно дешевле постоянного личного участия.

Именно поэтому показатель может оказаться важнее многих декларативных опросов.

Война постепенно становится для россиянина тем, чем она не должна была становиться по первоначальной логике мобилизационной пропаганды: чужой рутиной.

О ней можно говорить, ее можно поддерживать, ее можно обсуждать по телевизору. Но необязательно каждый месяц отдавать на нее часть зарплаты.

Для государства это не катастрофа. Основные расходы давно вынесены на бюджет, а промышленность и система государственного заказа встроены в военную экономику. Поэтому снижение бытовой волонтерской активности само по себе не означает падения способности России продолжать войну.

Но это означает другое — общество все хуже готово самостоятельно нести ее издержки.

И здесь особенно интересна динамика во времени. После шока 2022 года помощь выросла и к концу 2023-го вернулась примерно к 40%, сохраняясь на этом уровне в 2024–2025 годах. Теперь произошел заметный перелом.

Возможно, люди просто устали. Возможно, сборы стали менее эффективными, а часть помощи институционализировалась. Возможно, граждане стали считать, что государство с его огромным военным бюджетом вполне способно обеспечить фронт самостоятельно.

Любая из этих версий неприятна для пропагандистской картины.

Потому что массовая мобилизация общества держится не только на убежденности, но и на готовности постоянно подтверждать ее делом.

А с этим, судя по цифрам, становится сложнее.

Русский человек может еще долго соглашаться с войной на словах. Но если он все чаще отвечает на очередной сбор простым «пусть теперь государство само», это уже довольно точный индикатор усталости.

Не обязательно от идеи войны.

Скорее — от необходимости лично в ней участвовать.