Плавильный котёл

Бензин в Петербурге начал исчезать с части АЗС на фоне перебоев с поставками

На части автозаправочных станций Петербурга возникли перебои с продажей бензина. Водители сообщают об очередях, насчитывающих десятки автомобилей, дефиците наиболее востребованных марок топлива и практически полном отсутствии АИ-98 и АИ-100. Власти связывают ситуацию с логистическими сбоями, при этом официально дефицита топлива в городе не признают.

На отдельных АЗС очередь, по сообщениям автомобилистов, достигает сотни машин. При этом ситуация различается по станциям: где-то в продаже остается АИ-92 или АИ-95, а где-то отсутствует сразу несколько марок бензина. Премиальные АИ-98 и АИ-100 оказались наиболее дефицитными.

Для рынка это важная деталь: дефицит топлива необязательно начинается с пустых колонок на всех заправках. Сначала исчезают отдельные марки, затем растет время ожидания, после чего продавцы начинают ограничивать объем отпуска. Формально бензин при этом продолжает присутствовать на рынке — вопрос лишь в том, сколько времени и усилий требуется автомобилисту, чтобы его получить.

Официальная версия пока остается максимально нейтральной: речь идет о логистических проблемах и перебоях с поставками. Такой подход позволяет не использовать слово «дефицит», хотя для автомобилиста различие между «дефицитом» и «логистическим сбоем» довольно условно: если бензин есть где-то в городе, но его нельзя нормально купить рядом с домом, рыночный эффект получается практически тем же.

Ситуация в Петербурге развивается на фоне продолжающихся проблем российского топливного рынка. После атак на нефтеперерабатывающую инфраструктуру и снижения доступности части мощностей НПЗ предложение топлива стало более чувствительным к любым сбоям в производстве, перевозках и распределении. В августе ограничения на продажу бензина вводились в ряде российских регионов, причем меры варьировались от ограничения объема отпуска до режимов «чет-нечет».

Петербург при этом особенно чувствителен к перебоям в поставках: крупный городской рынок требует стабильной ежедневной логистики, а локальный сбой быстро превращается в очереди на тех АЗС, где топливо еще осталось.

Пока власти могут не признавать дефицит официально. Но для рынка показательна не формулировка в пресс-релизе, а поведение покупателей: если автомобилисты начинают ездить по городу в поисках АИ-92 или АИ-95, а очереди вырастают до десятков машин, проблема уже перестает быть исключительно логистической.

Вопрос теперь в том, насколько быстро перебои удастся локализовать. Если поставки восстановятся, нынешние очереди останутся эпизодом. Если же ограничения начнут распространяться на большее число АЗС и марок топлива, Петербург получит уже не отдельные логистические сбои, а полноценную проблему с доступностью бензина.

Если президент говорит, что вся система дала сбой, это, пожалуй, редкий случай, когда диагноз звучит шире, чем список виноватых

«Новые люди» выступили против назначения участников боевых действий на руководящие должности только на основании их ветеранского статуса, без учета профессионального опыта и квалификации

Поводом стало обращение ведущего «Соловьев Live» Сергея Карнаухова в Генпрокуратуру после высказываний кандидата партии Александра Зицера о необходимости подбирать руководителей по способностям, а не по факту участия в боевых действиях. Лидер партии Владислав Даванков поддержал однопартийца и заявил, что практика специальных назначений может привести к формированию привилегированной кадровой категории вместо профессионального обновления управленческих кадров.

И в этом сюжете любопытно даже не то, прав Даванков или нет. Любопытно, что тема наконец вышла из режима аккуратных разговоров о «новой элите» в режим обычного кадрового вопроса: а собственно, что человек умеет?

До этого предполагалось, что участие в боевых действиях само по себе является достаточно убедительной строкой в резюме. Теперь выясняется неприятная для кадровой политики деталь: опыт участия в войне и опыт управления школой, больницей или предприятием — все-таки разные виды опыта.

Впрочем, и здесь есть своя аппаратная тонкость.

Если участникам боевых действий действительно обещали социальный лифт, то лифт должен куда-то ехать. А руководящие должности — самый простой способ продемонстрировать, что лифт работает. Отсюда и соблазнительная арифметика: есть ветеран — нужна должность; есть должность — значит, процесс интеграции состоялся.

Проблема в том, что должность начинает выполнять сразу две функции: управленческую и символическую. А символическая функция иногда оказывается важнее профессиональной.

Даванков предлагает довольно очевидное решение — конкуренцию по способностям. Для нормальной кадровой системы это даже не политическая программа, а инструкция по эксплуатации.

Но именно поэтому спор может оказаться серьезнее, чем кажется.

Если ветеранов действительно хотят сделать частью новой управленческой элиты, им придется предложить не только кабинеты, статус и удостоверения, но и образование, карьерные траектории, возможность конкурировать за должности и — самое неприятное — возможность не получить должность.

Потому что настоящий социальный лифт предполагает не только движение вверх, но и остановки между этажами.

Иначе получается не элита, а кадровая категория.

Причем сама практика специальных назначений способна сыграть против тех, кому формально хотят помочь. Если человека отправляют руководить больницей только потому, что он ветеран, коллектив довольно быстро начинает видеть в нем не «новую элиту», а назначенца с особым статусом.

Для самих ветеранов это тоже довольно сомнительный комплимент. Государство как бы говорит: вы настолько ценны, что вам не обязательно проходить тот же профессиональный путь, что и остальным.

На словах — признание заслуг.

На практике — снижение планки требований.

И здесь возникает более широкий вопрос к нынешней кадровой реформе.

Если Кремль действительно хочет сформировать из участников боевых действий новую элиту, то ее придется выращивать, а не просто рассаживать по кабинетам. Иначе вместо обновления номенклатуры получится довольно знакомая российская технология: сначала объявить человека новой элитой, потом найти ему должность, а уже затем придумать, почему именно эта должность ему подходит.

Поэтому заявление Даванкова интересно не как спор о ветеранах.

А как напоминание о неприятной вещи: статус нельзя надолго подменять компетентностью.

Даже если статус очень правильный и выдан за очень правильные заслуги.

Главная проблема народной программы «Есть результат» в том, что она очень похожа на экзамен, где экзаменатор заранее написал себе правильные ответы.

В партийном отчёте смешиваются восстановленные предприятия, работающие предприятия, построенное жильё, списанные долги, индексация зарплат, место в мировых рейтингах науки и усиление антитеррористического законодательства. Всё это проходит по одной ведомости как «результаты». В результате исчезает главное различие: что было достижением конкретной политики, что стало следствием общей экономической конъюнктуры, а что возникло потому, что после достаточно серьёзного провала пришлось что-то восстанавливать.

Особенно показательна история новых регионов. Там вообще трудно отделить восстановление от самого факта разрушения, а административное присутствие — от устойчивого развития. Водовод может быть крупным инженерным проектом, но если вода по-прежнему появляется у жителей раз в двое суток, то для отчётности он выглядит убедительнее, чем для бытовой жизни. Политическая арифметика здесь проста: километр трубы считается лучше, чем литр воды из крана.

С жильём похожая история. Рекордный объём ввода сам по себе ещё не означает строительного бума, особенно если одновременно ухудшаются условия финансирования и спрос. С региональными долгами — ещё интереснее: федеральное списание старых обязательств можно записать в достижения, но последующее возвращение регионов к рыночным заимствованиям уже плохо помещается в презентационный слайд.

С зарплатами бюджетников и вовсе получается почти классический аппаратный фокус. Индексация, компенсирующая рост цен, превращается в повышение благосостояния. То есть сначала экономика создаёт инфляционную проблему, затем государство частично компенсирует её бюджетнику — и оба действия можно предъявить как достижения одной системы.

Наука и технологический суверенитет дают ещё более характерную картину. Можно одновременно занимать высокое место по одному количественному показателю и проигрывать по финансированию исследований, числу исследователей или способности создавать собственные технологические цепочки. С лекарствами и продовольствием та же логика: наличие отечественного производства ещё не означает независимость от внешних субстанций, оборудования, семян или компонентов.

В этом смысле «Есть результат» — довольно точное название. Результат действительно есть. Только это результат работы системы по превращению любых доступных статистических рядов в политический капитал.

И здесь возникает любопытный парадокс. Чем длиннее список достижений, тем меньше в нём места для вопроса о цене этих достижений, их устойчивости и альтернативной оценке. Партии уже не обязательно доказывать, что стало лучше. Достаточно доказать, что в таблице стало больше цифр.

Для «Единой России» это, возможно, вполне рациональная стратегия. Партия власти вообще не обязана вести научную дискуссию о причинно-следственных связях. Её задача — предъявлять управляемость. Но тогда и относиться к подобному отчёту следует соответствующим образом: не как к независимому аудиту эпохи, а как к её официальному табло.

А на табло, как известно, особенно хорошо виден счёт. Гораздо хуже — игра.

У «Незыгаря» интересная версия, но в ней есть одна опасная ловушка: принять аппаратный вброс за уже принятое кадровое решение.

Если Колокольцева действительно готовят к уходу, вопрос, скорее всего, не в том, кто именно — Кикоть, Баранов или кто-то третий — получит его кресло. Вопрос в том, какую силовую архитектуру Кремль хочет получить вместо нынешней.

Война заметно увеличила политический вес силовых структур. У каждой крупной группы появились свои кадры, ресурсы и каналы доступа к президенту. Для системы это удобно ровно до того момента, пока конкуренция между башнями не превращается в появление слишком самостоятельных башен.

Поэтому возможная атака на окружение Колокольцева может быть не подготовкой к триумфу Золотова, а подготовкой к обычной кремлевской процедуре: сначала ослабить одну группу, затем усилить другую, а потом напомнить усиленной, что усиление было выдано в аренду.

В этом смысле дело подмосковной полиции интересно не столько коррупцией, сколько кадровой географией. Если удар по людям Паукова одновременно бьёт по связке с Колокольцевым, это уже не просто уголовная история. Это способ показать, что прежняя кадровая сеть перестала быть неприкосновенной.

А Кикоть в этой конструкции удобен именно как потенциально новая фигура. Но встреча президента с чиновником ещё не делает его будущим министром. Путин вполне может разговаривать с несколькими претендентами одновременно, проверяя не столько их способности, сколько степень зависимости от разных групп.

Тем более что МВД сейчас получает всё более широкий внутренний функционал: миграция, контроль гражданства, безопасность выборов, общественный порядок. Само ведомство в августе отдельно подчёркивало подготовку к выборам и риски информационных атак, а в сентябре сообщило об ужесточении работы с гражданством.

Поэтому настоящая интрига не «Золотов против Колокольцева».

Она гораздо прозаичнее: кто будет контролировать полицию в следующем политическом цикле и насколько самостоятельным этот человек сможет стать.

Если Путин действительно готовит рокировку, наиболее кремлевский вариант — не передать МВД одной башне, а переставить фигуры так, чтобы ни одна башня не получила одновременно МВД, Москву, регионы, деньги и собственную политическую субъектность.

В российской системе кадровая победа часто означает не получение власти, а получение права временно ею распоряжаться. А срок аренды определяет всё тот же Кремль.

Бензин стал хуже, но не дешевле

Российские власти нашли довольно своеобразный способ борьбы с топливным кризисом.

Сначала выяснилось, что бензина не хватает.

Потом запретили экспорт.

Затем начали обсуждать индикативные цены и усиление контроля за всей цепочкой поставок.

После этого разрешили продавать на АЗС бензин и дизель ниже стандарта «Евро-5».

А теперь выясняется, что бензин все равно дорожает.

Причем дорожает практически по всей стране.

За неделю цены выросли в 49 регионах. С начала года бензин, по данным Росстата, подорожал уже более чем на 20%. В отдельных регионах ситуация вообще начинает напоминать не единый рынок, а набор изолированных территорий с собственной топливной реальностью: разница между ценами в самых дешевых и самых дорогих регионах превышает двукратную.

Получается довольно редкая экономическая комбинация: качество товара разрешили снизить, а цену удержать все равно не удалось.

Обычно логика чрезвычайного регулирования предполагает хотя бы понятный обмен. Например, государство временно ослабляет требования, чтобы увеличить предложение и не допустить дальнейшего роста цен.

Но здесь обмен получается другой: потребителю предлагают бензин потенциально более низкого экологического класса — и одновременно сообщают, что платить за него придется больше.

То есть кризис фактически монетизируется на стороне потребителя.

И это, пожалуй, главная проблема нынешней стратегии. Правительство последовательно пытается управлять последствиями дефицита: экспортом, биржей, ценами, качеством топлива, распределением между регионами. Но все эти меры не отвечают на главный вопрос — как увеличить физический объем доступного топлива.

Пока получается обратное. Чем больше административных мер вводится, тем очевиднее становится, что бензин перестает быть одинаковым товаром для всей страны.

В Москве и Санкт-Петербурге цены относительно стабильны.

В других регионах рост измеряется уже процентами за неделю.

Где-то литр стоит около 65 рублей.

Где-то — почти 150.

А в отдельных локальных историях люди уже обсуждают цены, которые раньше выглядели бы очевидной ошибкой в сообщении.

Это означает, что Россия постепенно получает не просто дорогой бензин, а региональный бензиновый суверенитет: в каждом субъекте — свой дефицит, свои очереди, свои ограничения и своя цена.

Именно поэтому особенно рискованной выглядит идея административно фиксировать ориентиры стоимости топлива. Если цена будет слишком низкой, поставщику станет невыгодно везти бензин в дефицитный регион. Если слишком высокой — формально кризиса нет, но население начинает платить за него напрямую.

Третьего варианта, при котором можно одновременно приказать бензину быть дешевым, качественным и имеющимся в наличии, экономика пока не придумала.

Самое неприятное для властей состоит в том, что бензин — товар очень наглядный. Рост цен на него невозможно спрятать в статистическом отчете или объяснить сложной методикой расчета. Человек видит его каждый раз, когда подъезжает к АЗС.

И если раньше государство могло говорить о «временных неудобствах», то теперь возникает вопрос, который будет становиться все громче: почему после всех мер бензин разрешили сделать хуже, а платить за него приходится больше?

На этот вопрос индикативной цены уже может не хватить.

Цифровой рубль: бояться действительно нечего — пока государство не решит, что ему нужно знать больше

Успокаивающий тезис о том, что «простым людям не стоит бояться цифрового рубля», построен на довольно хитром сравнении: один цифровой рубль действительно равен одному обычному рублю, а расплатиться им можно будет примерно за то же самое. Но из этого совершенно не следует, что цифровой рубль ничего принципиально не меняет.

Меняется не стоимость денег, а архитектура контроля над ними.

Обычный безналичный рубль проходит через банковскую инфраструктуру. Цифровой рубль существует в системе, оператором которой является Банк России. Для государства это означает потенциально гораздо более прямой доступ к информации о движении средств и возможность автоматизировать контроль за операциями.

И здесь возникает важная асимметрия. Для гражданина цифровой рубль — всего лишь ещё один способ заплатить за кофе. Для государства — ещё один слой финансовой инфраструктуры, который можно использовать для контроля, анализа и, в определённых случаях, программирования денежных потоков.

Программируемость особенно важна. Сегодня её удобно объяснять социальными выплатами: государство может выдать деньги, предназначенные, например, для конкретной категории расходов. Это выглядит вполне разумно. Но технологически принцип тот же и в обратную сторону: если деньги можно разрешить потратить только определённым образом, значит, система в принципе позволяет государству задавать условия их использования.

Конечно, отсюда не следует, что завтра гражданину запретят купить на зарплату условный телевизор или государство начнёт программировать каждый рубль. Между технической возможностью и политическим решением есть большая дистанция. Но именно эту дистанцию и должны определять закон, прозрачные процедуры и ограничения на использование данных.

Проблема поэтому не в том, что цифровой рубль «плохой» или что гражданам нужно его бояться. Проблема в другом: технологически возможности государства растут быстрее, чем общественная дискуссия о пределах их применения.

И чем удобнее становится система, тем труднее потом отказаться от заложенных в неё возможностей. То, что первоначально создаётся для борьбы с мошенничеством, затем оказывается полезным для налогового контроля. То, что удобно для контроля бюджетных расходов, потенциально может применяться для других видов мониторинга. Каждый отдельный шаг выглядит рационально. В результате получается совершенно новая степень прозрачности частной финансовой жизни.

Для банков здесь тоже есть неприятная арифметика. Если часть средств уйдёт из обычных банковских счетов в цифровые кошельки, банки потеряют часть дешёвого фондирования. Значит, стоимость кредитов и услуг действительно может стать одним из побочных эффектов реформы. Но это уже экономическая проблема банковской системы, а не аргумент в пользу или против самого цифрового рубля.

Поэтому правильный вопрос звучит не «бояться ли простым людям цифрового рубля?». Бояться вообще не очень продуктивно — особенно технологий.

Правильный вопрос: какие именно возможности контроля получит государство, кто сможет ими пользоваться, в каких случаях и кто будет контролировать самого контролёра?

Пока на этот вопрос отвечают преимущественно словами «это просто новый способ оплаты», дискуссия идёт вокруг удобства кошелька. Хотя гораздо важнее другое — кто получил ключ от новой финансовой инфраструктуры и какие двери этим ключом можно открыть.

И вот здесь «простым людям» действительно стоит хотя бы внимательно прочитать инструкцию.

Не выезжать. Пока добровольно

Призыв Геннадия Онищенко не покидать Россию ради собственного здоровья выглядит пока вполне невинно. Инфекции, зарубежные поездки, санитарные риски — все это можно обсуждать без всякой политики.

Но формула «защищать себя, не выезжая за пределы нашей страны» интересна именно своей универсальностью. Она одинаково хорошо подходит и для заботы о туристах, и для продвижения внутреннего туризма, и для совершенно другого сценария, в котором государству просто удобнее, чтобы граждане находились внутри страны.

Разумеется, делать из слов академика РАН вывод о подготовке мобилизации было бы слишком смело. Никакого указа, решения правительства или даже прямого намека на ограничения выезда здесь нет.

Но после 2022 года россияне научились читать такие рекомендации несколько иначе.

Внутренний туризм государство действительно заинтересовано развивать: деньги, которые граждане оставляют в Турции, Египте или ОАЭ, хотелось бы видеть в Крыму, Сочи, Дагестане и других российских регионах. Для экономики это вполне рациональная задача — особенно когда необходимо поддерживать внутренний спрос и загрузку гостиничной инфраструктуры.

Проблема возникает там, где экономическая рекомендация начинает звучать как инструкция по правильному поведению гражданина.

Сегодня: «не выезжайте из-за инфекций».

Завтра вполне может появиться: «лучше не выезжать из-за безопасности».

Послезавтра — еще какая-нибудь причина, объясняющая, почему оставаться внутри страны полезнее, безопаснее и патриотичнее.

Именно поэтому подобные заявления стоит рассматривать не как доказательство готовящейся мобилизации, а как тест общественной реакции на саму идею ограничения мобильности.

Пока государство лишь убеждает. Причем убеждает достаточно мягко: оставайтесь дома, это полезно для здоровья и, заодно, для отечественной туристической отрасли.

Но российский опыт последних лет показывает, что между рекомендацией и обязательностью иногда проходит гораздо меньше времени, чем хотелось бы.

Поэтому вопрос здесь не в Онищенко и даже не в инфекциях.

Вопрос в том, насколько долго гражданину будут объяснять, почему ему лучше оставаться в России, прежде чем объяснение превратится в правило.

Пока это выглядит как реклама внутреннего туризма с санитарным обоснованием. И было бы неправильно превращать ее в доказательство подготовки мобилизации.

Но если подобная риторика начнет распространяться одновременно на выезд, воинский учет, трудовые ограничения и другие сферы, тогда это уже будет не набор отдельных рекомендаций, а совсем другая государственная политика.

Пока россиянам предлагают отдыхать дома.

Главное — чтобы однажды не оказалось, что отдыхать дома уже не предложение, а единственный доступный маршрут.

Цифровой рубль как налоговый радар: что получит ФНС

Если информация о новых полномочиях ФНС верна, то речь идёт не просто о техническом обмене данными между государственными системами. Цифровой рубль постепенно превращается в инфраструктуру, которая позволяет государству видеть финансовую жизнь гражданина значительно детальнее.

У обычных денег есть важное преимущество — они оставляют гораздо меньше цифровых следов. Наличные можно передать из рук в руки, и для государства эта операция фактически невидима. Банковский перевод уже фиксируется. Цифровой рубль добавляет к этому ещё один уровень: централизованная цифровая инфраструктура позволяет отслеживать не только движение средств, но и связанные с ним данные.

Именно поэтому доступ ФНС к выпискам по операциям и информации об устройствах — гораздо более значимое изменение, чем может показаться из формулировки «налоговая получит доступ к данным».

Для государства это очень удобный инструмент. Можно быстрее выявлять незадекларированные доходы, сопоставлять платежи с налоговой отчётностью, искать подозрительные операции и автоматизировать контроль. Вместо того чтобы проверять человека выборочно, система получает возможность сначала увидеть финансовый профиль, а уже потом решить, кого именно стоит проверить.

Для гражданина это означает обратную сторону цифровизации: деньги становятся гораздо более наблюдаемыми.

Причём вопрос здесь не только в налогах. Сегодня государству нужен контроль за соблюдением налогового законодательства. Завтра тот же массив данных потенциально может использоваться для решения других задач — от финансового мониторинга до контроля за соблюдением различных ограничений. Чем больше функций сосредоточено внутри одной цифровой инфраструктуры, тем выше цена ошибки и тем важнее правила доступа к данным.

Особенно интересен в этом смысле доступ к информации об устройствах. Баланс и история операций ещё можно объяснить налоговым контролем. Данные о том, с каких гаджетов человек взаимодействует с системой, уже относятся к гораздо более подробному цифровому профилю.

В результате цифровой рубль оказывается не просто новой формой денег. Это ещё и новый уровень наблюдаемости финансового поведения.

Для государства это почти идеальная конструкция: деньги становятся быстрее, расчёты — прозрачнее, контроль — дешевле и автоматизированнее. Для граждан остаётся менее приятный вопрос: где заканчивается удобство цифровых платежей и начинается финансовая слежка?

И здесь главный вызов даже не в самой возможности ФНС видеть операции. Он в том, что по мере расширения цифрового рубля государство получает всё больше технических возможностей контролировать человека, а общественные гарантии того, что эти возможности не будут расширяться вслед за технологиями, должны успевать за ними.

Иначе обещанный цифровой комфорт окажется системой, в которой государство знает о движении ваших денег практически всё. А наличные останутся последним способом финансовой приватности — до тех пор, пока и для них не найдут достаточно убедительное цифровое объяснение.

Деньги, которых нет в статистике

Во втором квартале российская платежная статистика столкнулась с довольно неприятной загадкой: $12,2 млрд оказались в категории «чистые ошибки и пропуски». Это почти в девять раз больше, чем кварталом ранее, и рекордный объем для этого показателя.

Сразу важная оговорка: «ошибки и пропуски» — не бухгалтерская строка с названием «вывод капитала». Это технический элемент платежного баланса, который появляется, когда данные по различным внешнеэкономическим операциям не сходятся. Поэтому записывать все $12,2 млрд в скрытый отток было бы неправильно.

Но и списывать такой скачок на обычную погрешность учета тоже не стоит.

Особенно показательно сопоставление с текущим счетом. Во втором квартале его профицит составил $21,4 млрд, а за первое полугодие — $34,1 млрд. То есть внешняя торговля продолжает приносить стране значительные средства, однако часть операций, связанных с движением капитала, в статистике не получает понятного объяснения.

После 2022 года сама структура внешних расчетов сильно изменилась. Появились новые посредники и юрисдикции, выросла роль расчетов в национальных валютах, усложнились цепочки поставок. Поэтому разрыв между фактическим движением средств и возможностью точно классифицировать каждую операцию стал вполне реальной проблемой.

Именно поэтому $12,2 млрд — прежде всего сигнал о резком изменении финансовых потоков, а уже потом повод говорить о возможном выводе капитала.

Если эксперты правы и существенная часть суммы действительно связана с переводом средств за рубеж, последствия выходят далеко за пределы статистики. Российские компании могут предпочитать держать больше ликвидности за пределами страны, а значит, меньше средств остается для внутренних инвестиций и расширения производства.

Есть здесь и более политэкономический эффект. Государство стремится удерживать валютную выручку внутри российской финансовой системы и одновременно стимулировать инвестиции. Если капитал начинает находить способы уходить из внутреннего контура, это означает, что административные ограничения сталкиваются с экономическими стимулами бизнеса.

Но делать из одного квартала вывод о новом массовом бегстве капитала тоже преждевременно.

Настоящим доказательством станет не сама цифра $12,2 млрд, а ее поведение в следующих кварталах. Если показатель быстро вернется к обычным значениям, речь, вероятно, идет о разовом искажающем факторе или особенностях учета. Если же «ошибки и пропуски» останутся на повышенном уровне, тогда гипотеза о систематическом оттоке средств получит гораздо более серьезные основания.

Пока это не история о том, что Россия одномоментно потеряла $12,2 млрд.

Это история о гораздо более важном вопросе: какая часть российского капитала сегодня остается внутри страны, а какая начинает жить собственной внешней жизнью — вне тех каналов, которые государство привыкло контролировать.

Знаете, в поисках простых объяснений для сложных экономических процессов есть что-то глубоко успокаивающее. Когда сложнейший клубок бюджетных дисбалансов, структурных дефицитов и институциональных ограничений сводится к проискам злого следователя из Центробанка или инструкциям из вашингтонского обкома, всем сразу становится легче. У этой сказки есть главный герой, есть злодей, а главное — есть надежда, что если убрать злодея, всё немедленно наладится.

Михаил Хазин работает именно в этом жанре политического фэнтези, где макроэкономика объясняется интригами и тайными приказами. Проблема лишь в том, что реальность устроена скучнее, но куда беспощаднее.

Конфликт, который мы наблюдаем сегодня в российской экономике, — это не следствие чьего-то злого умысла или профессиональной несостоятельности отдельного регулятора. Это классический результат ситуации, когда государство пытается одновременно давить на газ и на тормоз, искренне удивляясь, почему машина идет вразнос, а колодки начинают дымиться.

С одной стороны, у нас есть масштабный фискальный импульс. Государство заливает в экономику огромные триллионы рублей через бюджетные расходы и государственные заказы. Это создает колоссальный спрос в приоритетных секторах, разгоняет зарплаты в госсекторе и ВПК, но одновременно вымывает кадры из остальной экономики. Бизнес в невоенных отраслях вынужден конкурировать за работников небывалым ростом окладов, что мгновенно закладывается в издержки и цены.

С другой стороны, Центральный банк пытается этот искусственно разогнанный спрос охладить ключевой ставкой, потому что любой здравомыслящий регулятор понимает: бесконечная накачка денег при сужающемся предложении и санкционных ограничениях неизбежно ведет к гиперинфляционной спирали.

В итоге возникает классическая лебедь, рак и щука. Минфин и отраслевые ведомства стимулируют активность там, где это нужно для текущих политических и военных задач. ЦБ пытается загнать инфляционного джинна обратно в бутылку. Бизнес задыхается от нехватки людей и неподъемной стоимости кредитов. А граждане видят, что номинальные доходы вроде бы растут, но цены в магазинах опережают любые статистические отчеты.

И вот тут инфляция начинает выполнять очень удобную функцию. Она становится универсальным алиби. Для одних это повод кивнуть на «чрезмерно жесткую» политику регулятора, для других — списать всё на внешние шоки и козни МВФ.

Но если отбросить эту шелуху, главный вопрос звучит совсем иначе. Способна ли эта модель жить без постоянной подпитки из государственной кубышки?
Пока основные драйверы роста — это казенный рубль и оборонный заказ, экономика действительно шевелится. Но это рост в кредит у будущего, где ресурсы перераспределяются в пользу наименее эффективных с точки зрения долгосрочного развития секторов. Частная инициатива, инвестиции в гражданские технологии и нормальный рыночный горизонт планирования при такой структуре неизбежно сжимаются.

Поэтому спорить о том, кто именно виноват в очередном витке роста цен — банкиры, министры или вашингтонские кураторы — занятие увлекательное, но бесплодное. Настоящий диагноз ставит не ЦБ своей ставкой, а сама жизнь: нынешняя инфляция — это не техническая ошибка регулятора. Это громкий звонок, говорящий о том, что выбранная модель уперлась в свои физические и ресурсные пределы. И сколько ни нажимай на тормоз, ехать быстрее на ручнике всё равно не получится.

Тарифный потолок: почему обещание ограничить рост цен на электричество будет трудно выполнить

Рост тарифов на электроэнергию выше инфляции постепенно перестаёт быть просто неприятностью для потребителя и становится отдельной социально-экономической проблемой. Особенно если рост платежей объясняется не столько удорожанием производства, сколько тем, что в тариф можно включить практически весь спектр расходов энергетической отрасли.

Повышение тарифа на 11,3% с октября — лишь очередной этап этой истории. Инфляция и высокая стоимость денег действительно увеличивают издержки энергетиков, но они не объясняют автоматически, почему конечный платёж должен расти быстрее доходов населения. Чем менее прозрачна структура тарифа, тем легче в неё попадают расходы, эффективность которых для потребителя неочевидна.

Здесь и возникает главный конфликт будущей реформы. Правительство хочет перейти к расчёту общественно необходимых затрат и эталонным тарифам, то есть фактически отделить экономически обоснованные расходы от всего того, что энергетики хотели бы переложить на потребителя. Для государства это попытка вернуть тарифообразованию управляемость. Для энергетического лобби — потенциальная угроза привычной модели формирования доходов.

Проблема в том, что энергетика — это не рынок в классическом смысле. Потребитель не может просто отказаться от местной сетевой компании и выбрать другого поставщика. Особенно это касается региональных сетей и инфраструктуры «последней мили». Поэтому разговор о рыночном ценообразовании здесь всегда имеет некоторую условность: рынок заканчивается там, где начинается естественная монополия.

Именно поэтому идея ограничить рост тарифов к 2029 году пятью процентами выглядит скорее политической целью, чем гарантированным результатом. Недостаточно установить красивый норматив на бумаге — необходимо ещё заставить отрасль работать в его рамках. А у энергетиков для сопротивления такой реформе есть и деньги, и влияние, и привычка доказывать необходимость каждого нового инвестиционного цикла.

Отсюда и более широкий вопрос — не пора ли пересмотреть некоторые результаты реформы электроэнергетики 2000-х годов. Не обязательно возвращаться к советской модели, но государство может захотеть вернуть себе гораздо больший контроль над распределительной инфраструктурой, особенно там, где конкуренция физически невозможна.

В противном случае получается довольно странная конструкция: инвестиции в модернизацию оплачивает потребитель, риски отрасли постепенно перекладываются в тариф, а эффективность расходов остаётся предметом переговоров между регулятором и компаниями. При такой системе рост платежей практически неизбежен, а обещание однажды остановить его на уровне 5% превращается в вопрос не экономики, а политической воли.

Для населения это означает простую вещь: электроэнергия дорожает не только потому, что её стало дороже производить. Она дорожает ещё и потому, что система пока не научилась достаточно жёстко отделять необходимые расходы от удобных.

📌 Составленный «Распутицей» совместно со Skurlatov.ru еженедельный дайджест Telegram-повестки

— Уиткофф и Кушнер посетят Москву и Киев на этих выходных: Шо, опять?, Юрий Кот – Быть добру!, Православное Сопротивление Великой, Малой и Белой Руси, Вашингтонский обком, Чисто для фиксации;

— Во время рейда в московском метро задержали 140 нелегальных мигрантов: Новости сегодня, Юрий Баранчик, Игорь Друзь, Поднять Перископ!, Россия не Европа, Неверный путь, Сварогов Квадрат;

— ЕС присоединился к экономической блокаде Ирана: Нетленка, Украина не Россия❓, Новый век, Кремлевский шептун 🚀, Скурлатов live, Что делать?;

— Саммит ШОС в Бишкеке: Азиатский Экспресс, Московская прачечная, Елена Панина, Компромат Центральная Азия, Османский дьявол, The Гращенков;

— РФ может предотвратить любую агрессию в Балтийском регионе: Мейстер, Навстречу Трансферу, Теле Стрим, Политический Агрегатор, Донбасский Кейс, СОСЕДИ | Большой Кавказ;

— В России с 1 сентября действует обязательная регистрация поголовья домашней птицы: Елена Коломийченко, ДБ, Кирилл Кабанов, Мастер пера, Наш общий дом — Россия, ZERGULIO, Калачев-пост;

— Air Tanzania приостановила полеты в Москву: Друид, Честно – и точка, На самом деле в Харькове, Зона особого внимания, Африканская инициатива 🌍, Плавильный котел;

— Верховный суд не стал рассматривать жалобу «Яблока» на снятие с выборов: Псковская Лента Новостей, Землянка, Политтехнологи, Политбюро 2.0., Тайны Ленинградского двора ZVO, Мысли ВиктОра️, Пятилетка.

🔝 5️⃣0️⃣ Рейтинг самых авторитетных каналов политического сегмента Телеграм за неделю 31.08.26 - 07.09.26 г. по ЦИТИРОВАНИЮ в Телеграм по данным статистического сервиса "Телеметр" (с учётом удельного веса упоминаний на один пост и количества публикаций) от социологического отдела Экспертного Совета учёных РАН.

1. Дмитрий Медведев (2736 упоминаний в других ТГ-каналах)
2. Вячеслав Володин (2264)
3. Скурлатов live (1755)
4. Мария Захарова (1557)
5. Сергей Собянин (1489)
6. Что делать? (1373)
7. Сергей Миронов (1218)
8. Рамзан Кадыров (1032)
9. Пятилетка (1024)
10. Мастер пера (951)
11. Мельница
12. Кремлёвский пересмешник
13. DOFA
14. Новости сегодня
15. Михаил Матвеев
16. Кирилл Кабанов
17. Григорьев
18. Распутица
19. Честно - и точка
20. Ярослав Нилов
21. Россия – не Европа
22. Православная политика
23. Новый век
24. Владимир Кошелев
25. Маргарита Симоньян
26. Шо, опять?
27. Донбасский кейс
28. Сибиряк
29. Вечерний пророк
30. Политтранзит
31. Аналитика Леонкова
32. Зона особого внимания
33. Кремлёвский мамковед
34. Критик новостной ленты
35. Народная Редакция
36. Дмитрий Гусев
37. Мадам Секретарь
38. Иподьякон Олег Смирнов
39. Кирилл Фролов
40. Пауки в банке
41. Бульдоги под ковром
42. Евсюткинъ
43. Неверный путь
44. Пророк России
45. Железный Феликс
46. Плавильный котёл
47. Северный город Z
48. Роман Худяков – Розарио Агро Española
49. Русское Зазеркалье 2.0
50. РОД-3 Москва

Кадры с весом: как парламентские выборы обновляют номенклатуру

«Новая элита» — формула удобная. Особенно когда новую элиту можно назначать через старые механизмы.

Продвижение участников боевых действий в Госдуму подается как социальный лифт: человек вернулся с фронта — получил возможность перейти в государственное управление. В политическом смысле картинка получается почти идеальная: служба стране конвертируется в мандат, мандат — в карьеру, а карьеру можно предъявлять как доказательство формирования нового поколения управленцев.

Есть, правда, одна деталь: лифт едет только по тем этажам, которые заранее выбрали его операторы.

Фронтовой опыт сам по себе политического капитала не создает. У большинства новых кандидатов нет собственной электоральной базы, региональных коалиций или длительной аппаратной истории. Их главный ресурс — не самостоятельная поддержка, а статус и политическое решение тех структур, которые определяют правила кадрового отбора.

Поэтому речь идет скорее не о появлении нового политического класса, а о его включении в уже существующий.

Причем одновременно обновляется и старая номенклатура. Предварительное голосование «Единой России» стало механизмом заметной ротации действующих депутатов. Специальные преференции для участников боевых действий усиливают этот эффект: часть прежних политических карьер заканчивается, а на их место приходят кандидаты, обладающие нужной биографией и нужной степенью управляемости.

Для регионального аппарата это важный сигнал. Прежняя карьерная формула — годы партийной работы, муниципальный уровень, региональный парламент, губернаторская команда, федеральный мандат — перестает быть единственным маршрутом. Появляется экспресс-траектория.

Но экспресс не означает автономию.

Окончательная конфигурация власти по-прежнему определяется партийным и административным руководством. Новые депутаты окажутся распределены между привычными центрами влияния: администрацией президента, губернаторскими командами, партийным аппаратом, силовыми и ведомственными структурами.

Можно ожидать, что довольно быстро выяснится простая вещь: единого «корпуса ветеранов» в парламенте не возникнет. Слишком разные будут их кураторы, задачи и карьерные маршруты.

Это принципиально. Элита в политологическом смысле — это не просто люди с высоким статусом или эффектной биографией. Это группа, способная самостоятельно формировать повестку, защищать собственные интересы и в определенной степени влиять на правила игры.

Пока же происходит обратное: новые фигуры получают место внутри уже существующей игры.

И в этом смысле проект действительно является кадровым обновлением. Но обновлением именно номенклатуры, а не политической системы.

Есть и менее удобная сторона вопроса. Парламентский мандат позволяет решить вопрос карьеры нескольких десятков или сотен человек. Но он никак не решает проблемы гораздо более многочисленной группы демобилизованных — от медицинской и психологической реабилитации до переобучения и трудоустройства.

Получается своеобразная кадровая политика: наиболее заметным участникам дают возможность войти во власть, а массовая социальная проблема остается за пределами парламентской повестки.

В итоге «новая элита» оказывается довольно старым управленческим инструментом. Власть демонстрирует обновление, одновременно меняет часть прежних кадров, формирует новый резерв и — что особенно важно — сохраняет контроль над тем, кто именно и на каких условиях становится новым лицом системы.

Новая кровь, таким образом, вполне может оказаться в старых сосудах.

И, возможно, именно это и является главным политическим смыслом проекта.

Белгородский счет партии власти

Самое неприятное для партии власти в этой истории даже не требование снять ее с выборов. Неприятнее другое: оно появляется именно там, где ее главный политический товар — стабильность — проверяется жизнью каждый день.

Если сообщения о коллективных обращениях белгородцев к парламентским партиям подтвердятся, это будет сильным сигналом. Люди, живущие в приграничье под регулярными обстрелами, предъявляют претензию не к абстрактной политике, а к партии, которая много лет является главным символом этой системы.

В обычном регионе избирателю предлагают обсудить пенсии, дороги, школы и тарифы. В Белгородской области базовый вопрос иной: насколько вообще безопасно здесь жить.

И тут возникает неудобная асимметрия. Политическая система продолжает работать в привычном режиме — кандидаты, агитация, программы, буклеты. Приграничная реальность — по своим правилам. Поэтому стандартная кампания здесь неизбежно выглядит иначе: обещания конкурируют не с обещаниями, а с ежедневным опытом жителей.

Особенно любопытно обращение к другим парламентским партиям. В нем есть своеобразная вера в многопартийность: если партия власти не слышит, может быть, услышит кто-то еще. Но российская системная оппозиция удобна как адресат жалоб ровно до тех пор, пока от нее не требуется превратить жалобу в политический конфликт.

Поэтому настоящий тест для КПРФ, ЛДПР, «Справедливой России» и других парламентских игроков — даже не поддержать требование о снятии «Единой России».

Достаточно публично сказать, что именно требуют жители приграничья, и спросить федеральную власть, почему эти требования вообще возникли.

Потому что пока партия власти предлагает белгородцам очередную агитационную продукцию, у граждан может возникнуть вполне рациональный вопрос: им предлагают сначала ознакомиться с программой, а уже потом выяснять, есть ли в ней раздел «как пережить очередной обстрел».

И здесь начинается проблема уже не только «Единой России».

Если жители территории, годами находящейся в зоне боевых рисков, перестают воспринимать партийную кампанию как способ решения собственных проблем, формальная конкуренция начинает существовать отдельно от повседневной политики региона.

Выборы при этом могут пройти вполне штатно. Партия власти может получить ожидаемый результат, а системная оппозиция — привычные места в парламенте.

Но белгородская история ставит перед этой конструкцией другой вопрос: что должна делать политическая система, когда ее стандартные процедуры перестают совпадать с реальностью территории?

Особенно показательно не само появление «СВО» в московском метро, а место, которое для него нашли. Историческую память решили буквально встроить в повседневный маршрут пассажира — между эскалатором и выходом.

Получилось довольно странное сочетание эпох. Станция названа в честь Дмитрия Карбышева — человека, связанного с войнами Российской империи и СССР, — а рядом с его именем оказываются дрон, танк и аббревиатура «СВО». История, таким образом, превращается в один большой плакат, где разные войны аккуратно складываются в одну государственную биографию.

Но есть проблема: мемориальная культура обычно предполагает дистанцию. Событие должно успеть стать историей, чтобы его начали осмыслять. Здесь же современную войну пытаются одновременно вести, объяснять и уже сейчас превращать в музейный экспонат.

Причём делают это довольно банально. Дрон, танк, «СВО», инженерные войска — набор визуальных маркеров, который скорее напоминает оформление ведомственной выставки, чем попытку рассказать будущим поколениям сложную историю.

Так мы и будем увековечивать СВО в памяти предков: лепниной на станции метро.

Возможно, через несколько десятилетий пассажиры будут спрашивать, что именно означала эта аббревиатура и почему её понадобилось высекать в камне почти сразу после начала войны.

Но пока проект выглядит проще: война ещё продолжается, а её уже оформляют как часть интерьера.

Это, пожалуй, и есть самый современный способ работать с исторической памятью: не дожидаясь, пока история что-нибудь скажет сама, заранее сделать ей декорации.

История с Канье Уэстом постепенно превращается в прекрасную иллюстрацию того, как российская система умеет добиваться нужного результата, формально не принимая никакого решения.

Концерт объявили, билеты продали. Затем выяснилось, что у «Газпром Арены» нет договора с организаторами. Площадка заявила, что зарубежных исполнителей в ее октябрьском календаре нет. Организаторы утверждают обратное, предъявляют документы и обещают вернуть деньги зрителям, если шоу не состоится.

Теперь к истории подключился Роспотребнадзор. Повод вполне конкретный — жалоба покупателя на отказ вернуть деньги за билет. Ведомство провело проверку и вынесло организаторам предостережение.

Формально все выглядит как обычная административная процедура. Но в совокупности получается довольно узнаваемая конструкция: сначала возникает неопределенность, затем появляются дополнительные проверки и вопросы, а дальше ситуация развивается как будто сама собой.

Это удобная модель управления. Никому не приходится публично объяснять политическую мотивацию происходящего. Достаточно, чтобы у организаторов возникло слишком много препятствий, у площадки — слишком много неопределенности, а у зрителей — слишком много вопросов к билетам.

Особенно показательно, что версии событий продолжают расходиться. Say Agency уверяет, что концерт состоится и что официального уведомления об отмене не получало. «Газпром Арена» говорит, что мероприятия в ее календаре нет. Между ними теперь еще и Роспотребнадзор.

Получается почти идеальная административная ситуация: все действуют по правилам, но понять, что в итоге произойдет, невозможно.

Возможно, концерт состоится. Возможно, организаторы вернут деньги. Возможно, появятся новые обстоятельства, которые все объяснят. В любом случае решение будет выглядеть не как решение, а как естественный итог множества отдельных процедур.

Именно это, пожалуй, самое интересное в истории с Уэстом. Современная российская бюрократия все чаще предпочитает не объявлять результат, а создавать условия, при которых он наступает самостоятельно.
А потом остается лишь констатировать: так получилось.

Здесь, пожалуй, сложнее всего спорить именно с детьми. Взрослые умеют подбирать слова, выдерживать паузу, делать вид, что всё идет по плану. Дети — гораздо хуже.

Когда им говорят про «характер победителей», а вокруг уже несколько лет продолжается война, которая требует всё новых жертв, денег, ограничений и терпения, возникает довольно неприятный разрыв между официальной формулой и бытовым ощущением.

Сложно назвать нас победителями, пока мы всё ещё боремся. И ещё сложнее объяснить, почему борьба, которая должна была когда-нибудь закончиться победой, постепенно стала просто фоном жизни.

Фраза самарского школьника — «достало всё» — в этом смысле интереснее любых политических деклараций. Не потому, что 12-летний мальчик представляет какую-то общественную позицию. А потому, что дети довольно точно считывают состояние взрослых.

Взрослые могут не ныть. Могут молчать из страха, привычки, осторожности или элементарной усталости. Могут продолжать ходить на работу, обсуждать цены и делать вид, что ничего особенного не происходит. Но дети всё равно видят родителей.

И иногда говорят за них.

Можно поставить школьника на учёт, провести беседу с родителями и объяснить всё влиянием игр и соцсетей. Это проще. Гораздо сложнее признать, что политические декларации тоже воспитывают — и что дети воспринимают не только то, что им рассказывают, но и то, что они годами наблюдают вокруг.

«Характер победителей» не передаётся по методичке. Его либо действительно хотят наследовать, либо начинают искать что-то другое.

И если взрослым всё действительно давно достало, но они предпочитают об этом молчать, однажды это неизбежно сформулируют дети. Иногда — гораздо грубее, чем хотелось бы.

Идея обслуживать участников СВО на заправках вне очереди выглядит как попытка решить социальную проблему административной привилегией. Но именно на фоне дефицита бензина такая привилегия способна стать раздражителем.

Когда человек час стоит в очереди, чтобы получить свои условные 30 литров, а перед ним проезжает автомобиль с удостоверением ветерана и получает топливо без ожидания, он вряд ли начнет сильнее любить СВО. Скорее он начнет задаваться вопросом, почему дефицит распределяется еще и по статусу.

Особенно неудачно эта идея выглядит сейчас, когда ограничения на продажу топлива уже стали для многих людей бытовой реальностью. В такой ситуации очередь на АЗС превращается в довольно точный социальный индикатор: каждый понимает, что бензина не хватает и что платить за это неудобство приходится ему самому.

Попытка добавить к дефициту еще и систему «приоритетного бензина» может породить не уважение к ветеранам, а конкуренцию между социальными группами. И тогда вместо благодарности получится обратный эффект: раздражение будет направлено не только на конкретную льготу, но и на саму войну, которую все чаще связывают с ухудшением повседневной жизни.

Причем проблема здесь не в отношении общества к военнослужащим как таковым. Проблема в том, что статус участника СВО предлагают использовать как универсальный пропуск вне очереди в условиях, когда очередь возникла из-за дефицита ресурса.

Если очень хочется продемонстрировать уважение, гораздо безопаснее делать это там, где это не означает, что один гражданин получает дефицитный ресурс за счет другого. Иначе можно получить ровно тот результат, которого меньше всего хотелось бы: толпы разъяренных людей на АЗС, для которых СВО станет еще и непосредственной причиной того, что их лишили места в очереди за бензином.

Попробуйте это провернуть — и можно обнаружить, что социальная поддержка войны плохо сочетается с ситуацией, когда война начинает конкурировать с гражданами за последние литры бензина.