Дорогие деньги как новый механизм отбора своих

45 млрд рублей просроченных обязательств по корпоративным облигациям — цифра заметная. Но делать из нее новую долговую катастрофу пока рано. ЦБ и сам показывает, что банковская система от этого не рассыпается: корпоративный кредитный портфель на 1 августа составлял 88,45 трлн рублей, а проблемы с облигациями в основном сосредоточены в низкорейтинговом сегменте.

Но интереснее здесь другое.

Дефолт — это не только история о том, что конкретная компания не смогла заплатить по облигациям. Это еще и способ выяснить, кто в российской экономике вообще имеет право занимать деньги.

У крупной компании с устойчивым денежным потоком проблема дорогого кредита неприятна. У небольшой компании она может стать фатальной. Особенно если старый долг был привлечен в совершенно другую эпоху ставок, а теперь его приходится рефинансировать по ценам, при которых сама экономика проекта перестает сходиться.

И это уже видно не только на рынке облигаций. Банк России фиксирует ухудшение качества кредитов МСП: доля IV–V категорий качества выросла до 7,6%. При этом крупные компании продолжают занимать значительно активнее: например, в Москве в первом квартале крупный бизнес увеличил привлечение банковского финансирования на 19,7%, тогда как МСП сократили его на 30,2%.

Получается довольно любопытная конструкция.

Дорогие деньги формально одинаковы для всех. Но фактически они становятся разными.

Для крупной компании ставка 25–30% — дорого. Для небольшой компании без залога, госзаказа и устойчивого денежного потока — иногда просто запретительный тариф.

И тогда рынок начинает работать не столько как механизм распределения капитала, сколько как механизм его концентрации.

Компания, у которой уже есть деньги, получает возможность переждать. Ее конкуренту приходится сокращать инвестиции, продавать активы, искать крупного партнера или уходить с рынка. В результате высокая ставка начинает выполнять еще одну функцию: не только охлаждать спрос на кредит, но и менять структуру собственности в экономике.

Но здесь есть важная оговорка.

Называть это уже состоявшейся «сверхмонополизацией» было бы преждевременно. Даже нынешняя волна дефолтов остается концентрированной в высокорисковом сегменте, а Банк России считает положение МСП несопоставимым с кризисными уровнями 2014–2015 годов.

Вопрос поэтому не в том, рухнет ли рынок.

Вопрос в другом: какой рынок останется после того, как дорогие деньги достаточно долго будут отсеивать тех, кто не может их себе позволить.

Если период жесткой ДКП затягивается, государство и крупный бизнес получают естественное преимущество перед независимыми средними компаниями. Не потому, что кто-то обязательно решил их уничтожить, а потому что стоимость ошибки для них принципиально разная.

Ирония в том, что борьба с инфляцией в таком случае может постепенно начать менять не только уровень цен, но и архитектуру собственности.

Через год это может оказаться куда более важным эффектом высокой ставки, чем очередные несколько десятков миллиардов рублей дефолтов.