Братья Гракхи

​​Жизнь до промышленной революции

Мир конца XVIII века был прежде всего сельским. Без этого трудно представить Европу накануне промышленной революции. В России, Скандинавии и на Балканах, где города оставались слабо развиты, 90–97% населения жили в сельской местности.

Даже в регионах с давней городской традицией доля сельского населения оставалась огромной: около 85% в Ломбардии и 72–80% в Венеции. Почти повсюду в Европе по меньшей мере четыре человека из пяти были сельскими жителями. Даже в Англии городское население впервые превысило сельское только в 1851 году.

Впрочем, само слово «город» может ввести в заблуждение. В Европе конца XVIII века существовало лишь несколько городов, действительно крупных по современным меркам. Лондон насчитывал около миллиона жителей, Париж – примерно полмиллиона. Ещё около двух десятков городов имели население свыше 100 тысяч человек.

Большинство же европейских горожан жило в небольших провинциальных городках, где от центральной площади с церковью и административными зданиями можно было за несколько минут дойти до полей. Показателен пример Австрии: даже в 1834 году в городах проживало лишь около 19% населения, причём более трёх четвертей горожан жили в населённых пунктах с численностью менее 20 тысяч человек.

Это были города, по которым бродили французские подёнщики и спокойствием которых восхищались немецкие романтики; города, над которыми возвышались испанские соборы; места, где евреи-хасиды собирались вокруг своих чудотворцев-раввинов. Это были и те самые города, куда гоголевский ревизор должен был приехать, чтобы привести в ужас местных чиновников, и где Чичиков мог размышлять о покупке мёртвых душ.

Но именно отсюда выходили честолюбивые молодые люди, отправлявшиеся в столицы, чтобы совершать революции, сколачивать состояния, а иногда – делать и то и другое. Робеспьер приехал из Арраса, Наполеон – из Аяччо.

Маленький город всё же оставался городом. Его жители смотрели на окружающую деревню свысока. Для образованного горожанина крестьянин казался медлительным, невежественным и грубым. Разница между городом и деревней была настолько велика, что во многих странах они существовали почти как два отдельных мира.

Иногда это разделение закреплялось даже административно. В Пруссии государство стремилось чётко разграничить городскую и сельскую деятельность, облегчая контроль над населением и сбор налогов.

В Восточной Европе города нередко превращались в немецкие, еврейские или итальянские островки среди славянского, венгерского или румынского сельского населения. Даже когда горожане и крестьяне принадлежали к одной национальности и религии, они отличались одеждой, образом жизни и образованием.

Горожане гордились своей образованностью и умением разбираться в делах. Однако провинциальный город оставался столь же ограниченным собственным миром, как и деревня. Его жители могли почти ничего не знать о событиях, происходивших всего в нескольких десятках километров.

И главное – экономически такой город всё ещё принадлежал сельскому миру.

Он существовал благодаря окружающим деревням. Здесь жили торговцы зерном и скотом, переработчики сельскохозяйственной продукции, нотариусы и юристы, занимавшиеся земельными спорами и делами местного дворянства, ростовщики, чиновники и представители церкви. Ремесленники и лавочники продавали товары крестьянам и жителям соседних поселений.

Во многих местах провинциальный город давно утратил самостоятельность, которой обладал в Средние века. В Южной Европе здесь жили дворяне, получавшие ренту со своих земель. В германских княжествах значительную роль играла бюрократия, связанная с помещичьим хозяйством и сбором доходов с крестьян.

В них появлялись каменные здания в стиле классицизма или рококо, многие из которых и сегодня формируют исторические центры европейских городов. Однако город конца XVIII века ещё не противостоял деревне – он жил за её счёт. И именно эту связь вскоре начала разрушать промышленная революция.

Братья Гракхи

Картина: «Лондон, вид на Темзу и Собор Святого Павла», худ. Каналетто, 1748 г.

🇺🇸Канал Old Times

📺Сообщество посвящено жизни, искусству, культуре и эстетике периода расцвета США в ХХ веке

⚡️Если вам интересен американский дизайн, американские автомобили, американский образ жизни и всё то, чем притягательны американские 30-80-е гг. прошлого века, то это место для Вас!

✅ ПОДПИСАТЬСЯ

​​Великая осада Мальты 1565 года
 
Предыдущая часть
 
18 мая 1565 года у берегов Мальты появился османский флот. На следующий день началась высадка войск. Жители деревень уходили в укреплённые города, уводя семьи и скот, забирая продовольствие. Госпитальерам предстояло удержать свои позиции до прибытия помощи с Сицилии.
 
Османское командование решило начать с форта Святого Эльма, прикрывавшего входы в главные гавани. Его захват позволял обеспечить флоту защищённую стоянку и облегчить дальнейшие действия против ордена. Однако затягивать кампанию было опасно, так как осенние штормы могли осложнить снабжение армии и возвращение кораблей.
 
В конце мая османы начали систематический обстрел форта. Днём гарнизон отражал атаки, ночью заделывал бреши. Из Сант-Анджело на лодках доставляли людей и припасы. Прибывший к османской армии Тургут-реис стремился прервать это сообщение. Именно поэтому дополнительные батареи усилили огонь по путям снабжения.
 
Для великого магистра де ла Валетта сопротивление Святого Эльма означало прежде всего выигранное время. Пока османы штурмовали форт, защитники Биргу и Сенглеи продолжали готовиться к обороне. Гарнизон Святого Эльма нёс тяжёлые потери, но отражал один приступ за другим.
 
23 июня форт пал. Почти весь гарнизон погиб. Османы добились своего, однако потратили несколько недель и потеряли множество воинов. Во время боёв смертельное ранение получил и Тургут-реис. Теперь предстояло атаковать основные позиции госпитальеров.
 
Главными целями стали Биргу с фортом Сант-Анджело и Сенглея, прикрытая фортом Святого Михаила. Османы обстреливали стены, рыли траншеи и подкопы, готовили новые штурмы. Захват Сенглеи позволил бы ослабить оборону соседнего Биргу.
 
15 июля османы попытались атаковать Сенглею с моря. Однако защитники заранее установили заграждения и подготовили артиллерийские позиции. Лодки попали под огонь, а высадившихся встретил гарнизон. Атака закончилась неудачей.
 
Между большими штурмами продолжались перестрелки, вылазки и восстановление укреплений. В обороне участвовали и местные жители. Мужчины, женщины и подростки переносили боеприпасы, ухаживали за ранеными, тушили пожары и возводили баррикады. По мере потерь в гарнизонах их помощь становилась всё важнее.
 
В августе положение достигло критической точки. Во время новых приступов османам удавалось проникать в укрепления, но защитники отвечали контратаками. Де ла Валетт руководил обороной из Биргу, направляя резервы на угрожаемые участки.
 
Город лежал в руинах, запасы сокращались. В совете ордена заговорили об оставлении Биргу и отступлении в Сант-Анджело. Великий магистр отверг этот план. Потеря города ставила под угрозу Сенглею и всю оборону, а остававшиеся жители оказались бы брошены на произвол судьбы.
 
Османская армия также истощалась. Жара, болезни, нехватка пресной воды и потери подрывали её силы. Быстрой победы добиться не удалось, а время для продолжения кампании сокращалось.
 
Помощь с Сицилии задерживалась. Испанский вице-король Гарсия де Толедо действовал осторожно, опасаясь столкновения с превосходящим османским флотом. Для защитников каждая неделя ожидания означала новые потери.
 
В начале сентября на севере Мальты наконец высадились подкрепления – по разным оценкам, около 6–8 тысяч человек. Не располагая точными сведениями об их численности, Мустафа-паша приказал снять осаду. Позднее, узнав, что прибывшие силы меньше, чем он предполагал, он попытался атаковать их. Но утомлённая многомесячными боями армия потерпела неудачу, и османы покинули остров.
 
Мальта удержалась благодаря стойкости гарнизонов, помощи жителей и укреплениям, позволившим выдержать длительную осаду. Прибытие подкреплений стало решающим в тот момент, когда силы защитников были на исходе. Но помощь смогла изменить положение именно потому, что остров продолжал сопротивляться.

Продолжение следует
 
Братья Гракхи
 
Карта: Великая осада Мальты

​​Фридрих Барбаросса и борьба за императорскую власть
 
4 марта 1152 года германские князья избрали королём Фридриха из рода Гогенштауфенов. Будущий император, известный под прозвищем Барбаросса – «Рыжебородый», уже имел военный опыт. Прежде он участвовал во Втором крестовом походе вместе со своим дядей, королём Конрадом III.
 
Его избрание давало надежду на ослабление междоусобиц. По отцу Фридрих принадлежал к Гогенштауфенам, по матери – к Вельфам, их могущественным соперникам. Такое родство позволяло видеть в нём фигуру, способную примирить враждующие группировки.
 
Однако королевский титул не давал неограниченной власти. Герцоги, графы и епископы располагали собственными землями, доходами и вооружёнными силами. Чтобы получить их поддержку, Фридриху приходилось договариваться и идти на уступки.
 
Одним из наиболее влиятельных князей был Генрих Лев из рода Вельфов – герцог Саксонии и двоюродный брат Фридриха. Он претендовал также на Баварию, которой прежде владел его отец, но которая оказалась в руках Бабенбергов. Чтобы заручиться поддержкой Генриха и прекратить спор, в 1156 году Фридрих передал ему Баварию. Бабенберги получили компенсацию – Австрия была выделена из состава Баварии в самостоятельное герцогство и осталась за ними. Такое решение примирило соперников и обеспечило королю влиятельного союзника. Однако Генрих, объединивший под своей властью Саксонию и Баварию, теперь сам стал одним из самых могущественных владетелей Германии.
 
Фридрих создавал и собственную опору. Расширял подконтрольные владения, использовал замки и города, поручал управление зависимым от него служилым людям. Чем больше доходов и сил находилось непосредственно в его распоряжении, тем увереннее он мог действовать.
 
В этом отношении особое значение имела Северная Италия. Её богатые торговые и ремесленные города входили в состав империи, но привыкли самостоятельно решать свои дела. Для Фридриха восстановление императорских прав означало возможность распоряжаться значительными доходами. Для горожан – угрозу сложившемуся самоуправлению.
 
Осенью 1154 года он предпринял первый итальянский поход. Вскоре возникло и временное сближение с папой Адрианом IV, чью власть оспаривало римское коммунальное движение. Одним из его наиболее известных деятелей был Арнольд Брешианский, выступавший против богатства и светского господства духовенства. Люди Фридриха добились выдачи Арнольда и передали его папским властям, после чего он был казнён.
 
18 июня 1155 года Адриан IV короновал Фридриха императором. Однако сотрудничество не устранило разногласий. Барбаросса не собирался признавать свою власть зависимой от папского престола, а папство опасалось усиления императора в Италии.
 
В 1158 году Фридрих вновь перешёл Альпы, намереваясь подчинить североитальянские города своей власти. Чтобы придать своим требованиям законную силу, он созвал в Ронкалье собрание князей, епископов и представителей городов. Приглашённые знатоки римского права обосновали права императора вершить суд, собирать пошлины и чеканить монету – полномочия, которыми многие города уже привыкли распоряжаться самостоятельно. Теперь Фридрих требовал вернуть их под свой контроль, а управление городами передавал своим представителям. Для горожан это означало ограничение самоуправления и потерю части доходов.
 
Особенно упорно сопротивлялся Милан. В 1162 году после длительной осады и голода город капитулировал. Жителей заставили покинуть его, укрепления и значительную часть застройки разрушили. В разорении участвовали и итальянские противники Милана. Местные города соперничали между собой, и некоторые видели во Фридрихе полезного союзника.
 
Падение Милана стало демонстрацией императорской силы. Но покорность, достигнутая разорением города, ещё не обеспечивала прочной власти над Италией.
 
Продолжение следует
 
Братья Гракхи
 
Фото: Фридрих I Барбаросса. Гравюра на меди (1847 г.)

​​Мальта накануне Великой осады
 
С мая по сентябрь 1565 года на Мальте проходила осада, вошедшая в историю как Великая. Османская армия высадилась на острове, чтобы овладеть опорной базой рыцарей-госпитальеров. В этом посте разберём, почему небольшой остров оказался целью столь крупного похода.
 
К середине XVI века Средиземное море стало ареной соперничества Османской империи и Габсбургской Испании. Через него проходили торговые пути, связывавшие Европу, Северную Африку и Ближний Восток. Борьба за порты и морские коммуникации сопровождалась набегами, захватом товаров и пленников. Религиозное противостояние тесно переплеталось с политическими интересами и стремлением к добыче.
 
При Сулеймане I османы последовательно укрепляли свои позиции: в 1522 году они захватили Родос, в 1551-м – Триполи, а в 1560-м одержали морскую победу у Джербы. Для Испании, владевшей Сицилией и Неаполитанским королевством, османское продвижение создавало угрозу её владениям и сообщениям между ними. В этом соперничестве особое место занимала небольшая Мальта.
 
В 1530 году Карл V передал остров и Триполи ордену Святого Иоанна – госпитальерам. Возникший для помощи паломникам и больным, орден со временем превратился в военно-религиозную организацию. После утраты Святой земли его рыцари перебрались на Кипр, затем на Родос, откуда их изгнали войска Сулеймана. Мальта стала их новой базой.
 
Остров был беден, а его укрепления нуждались в усилении. Зато удобные гавани позволяли госпитальерам действовать на морских путях между Сицилией, Северной Африкой и восточным Средиземноморьем. Галеры ордена нападали на османские и североафриканские суда, захватывали грузы и пленников. Рыцари представляли свои походы как борьбу с врагами веры. Для османов они были постоянной угрозой торговле и безопасности мореплавания.
 
После потери Триполи госпитальеры ещё активнее занялись морскими набегами. В 1564 году рыцарь-корсар Ромегас захватил несколько османских судов, а среди пленников оказались высокопоставленные лица. Эти нападения стали непосредственным поводом для похода на Мальту. Однако причины войны были глубже – Сулейман стремился уничтожить базу ордена и устранить противника, продолжавшего мешать османскому судоходству.
 
Предполагалось ли затем использовать Мальту для вторжения на Сицилию и в Южную Италию? Такая перспектива тревожила современников, но считать её бесспорной главной целью султана нельзя. Как отмечает историк Виктор Маллиа-Миланес, устранение самого ордена уже было достаточным основанием для экспедиции.
 
Госпитальеры понимали опасность. После падения Триполи они усилили укрепления Мальты. Центром их владений был Биргу у Большой гавани, прикрытый фортом Сант-Анджело. Соседнюю Сенглею защищал форт Святого Михаила, а подступы к гаваням – форт Святого Эльма. Именно вокруг этих позиций предстояло развернуться основным боям.
 
К началу 1565 года орден набирал солдат в Неаполе и на Сицилии, запасал продовольствие, проверял оружие и готовил гарнизоны. Оборону возглавил великий магистр Жан Паризо де ла Валетт – опытный воин и моряк, которому было около семидесяти лет. Он хорошо знал своего противника и понимал, что судьба ордена зависит от способности удержать островную крепость.
 
Оценки численности сторон расходятся. По одним из них, при высадке османская армия насчитывала около 23–25 тысяч человек, тогда как защитников было примерно 6–8 тысяч. Среди последних было около 500 рыцарей; остальные – мальтийские ополченцы, испанские и итальянские солдаты, а также вспомогательные силы. Османским флотом командовал Пияле-паша, сухопутной армией – Мустафа-паша. Позднее к ним присоединился корсар Тургут-реис, известный в Европе как Драгут.
 
Численное превосходство было на стороне османов. Защитники рассчитывали на укрепления, знание местности и помощь с Сицилии. Для госпитальеров предстоящая борьба означала больше, чем оборону очередного владения. После потери Родоса и Триполи падение Мальты могло лишить орден возможности сохранить прежнюю военно-политическую роль.
 
Продолжение следует
 
Братья Гракхи
 
Карта: Турецкая эскадра у берегов Мальты

​​Покушение на Столыпина и мораль радикального террора
 
Революция 1905 года породила в России волну терроризма против государства. Эсеры оправдывали борьбу с режимом его же методами, но стремились придать своим терактам моральное оправдание. Так Иван Каляев отказался от первой попытки убийства великого князя Сергея Александровича, не желая допускать жертв среди детей и женщин.
 
Однако по мере радикализации движения возникло убеждение, что террор допустим в любой форме.
 
12 августа 1906 года на даче премьер-министра Петра Столыпина произошёл взрыв. Сам Столыпин выжил, его дочь едва не лишилась ног, сын получил тяжёлую травму головы. Среди погибших были чиновники, слуги и просители. Всего погибло около 30 человек, ещё около 70 получили ранения.
 
Покушение было совершено в приёмные часы, а для него использовали бомбу весом около 20 кг. Это означало фактическое пренебрежение случайными жертвами.
 
Взрыв произошёл вскоре после роспуска Первой Государственной думы, на фоне обострения политического конфликта. В ответ правительство ввело военно-полевые суды, позволявшие быстро выносить смертные приговоры без права на обжалование. В последующие месяцы были казнены сотни людей.
 
Теракт организовали эсеры-максималисты – радикальная группа, позже отколовшаяся от партии эсеров. Они требовали немедленной революции, полного демонтажа царского режима и социализации земли и промышленности.
 
Максималисты уже почти не считались с «сопутствующими жертвами», рассматривая их как неизбежную цену войны против государства. В своём заявлении о совершённом теракте они писали:
 

К величайшему сожалению, всех нас, сам Столыпин, против которого был направлен удар, остался жив. Большинство погибших при взрыве были людьми, прямо или косвенно причастными к делу угнетения народа, и потому они не достойны и не заслуживают сочувствия. Скорбеть можно лишь о тех жертвах, которые совершенно не участвовали в порабощении народа, а также о детях, хотя это и его дети. Однако мы считаем, что эти жертвы и страдания – ничто в сравнении с теми жертвами и страданиями, которые русский народ уже перенёс и ещё перенесёт по вине Столыпина

 
То есть даже признавая невиновность части погибших, максималисты тут же обесценивали их страдания. Более того, принадлежность к государственному аппарату сама по себе могла превратить человека в допустимую цель.
 
Одна из организаторов покушения, Наталья Климова, вспоминала о нравственных сомнениях из-за возможных случайных жертв, но всё же считала взрыв необходимым.
 
Другой максималист, Гр. Нестроев, уже открыто прославлял террористов:
 

Пусть Столыпин остался жив. Пусть. Но эта схватка максималистов с главой правительства ещё долго будет служить примером героической отваги и презрения к смерти [...] примером для тех, кто придёт на место погибших

 
Одним из организаторов покушения был Михаил Соколов. После взрыва он заявил: «Я совершенно удовлетворён».
 
На вопрос о погибших его реакция была ещё показательнее:

Это были “человеческие жизни”? Шайка агентов охранки – каждого из них следовало расстрелять поодиночке

 
Соколов считал массовый теракт шагом вперёд по сравнению с прежней тактикой эсеров:

С силой борется только сила. Важен масштаб. Вся эта филигранная отделка покушений на отдельных лиц устарела – скалу взрывают динамитом, а не стреляют в неё из револьвера

 
В 1907 году максималисты оформили это представление в концепцию классовой войны. Общество делилось ими на два лагеря: «старый эксплуататорский мир» чиновников, помещиков и капиталистов и «новый мир» угнетённых.
 
Насилие государства против протестующих породило новую волну терроризма. Эсеры использовали террор как средство давления на режим, но после уступок власти часть движения была готова его свернуть. Радикалы – уже нет.
 
Так появились максималисты, для которых насилие и экспроприации превратились не просто в средство, а в единственно верный метод борьбы. Цена этой борьбы постепенно переставала иметь значение.
 
Братья Гракхи
 
Фото: Дача Столыпина после взрыва

​​Дело Каляева: как эсеры оправдывали терроризм
 
4 февраля 1905 года Иван Каляев, член Боевой организации партии социалистов-революционеров, бросил бомбу в карету великого князя Сергея Александровича. Великий князь погиб, его кучер получил смертельные ранения.
 
Однако убийство не вызвало однозначного осуждения. Каляев и эсеры открыли новую страницу в истории политического терроризма: они не просто оправдывали насилие политической необходимостью, но пытались доказать его моральную правоту.
 
К моменту убийства общественные настроения уже были мятежными. Сергей Александрович, бывший московский генерал-губернатор, был крайне непопулярен, известен своим авторитаризмом и считался одним из ближайших советников Николая II. Взрыв разорвал его тело на части, а многие москвичи встретили известие об убийстве открытой радостью.
 
Один очевидец описал разбросанные части тела, обломки кареты и непочтительное поведение прохожих. Некоторые отпускали грубые шутки. Один мужчина толкнул сапогом кусочки разлетевшегося мозга и пошутил: «Эй, братцы, говорили, что у него мозгов не было, а вот они лежат». Толпа отказывалась снимать шапки и безразлично наблюдала за вдовой великого князя, опустившейся на колени перед его останками.
 
По сообщениям, весь день в Москве царила почти праздничная атмосфера. Люди продолжали заниматься своими делами, а театры и ночные заведения открылись как обычно и были закрыты лишь позднее специальным распоряжением.
 
Такая реакция отражала утрату доверия к царю и правительству после Кровавого воскресенья, но также соответствовала давнему представлению о государстве как об источнике произвольного насилия.
 
С начала XX века критика режима становилась всё более открытой. Кровавое воскресенье положило начало Первой русской революции и будущим реформам октября 1905 года. Однако весной такой исход ещё не был очевиден, а дело Каляева стало важным переходным моментом.
 
Партия социалистов-революционеров, основанная в 1901 году, считала себя наследницей народников, убивших Александра II. Эсеры ставили целью политическую революцию, установление демократии и проведение социальных реформ.
 
Для этого они разработали обоснование терроризма как метода политической борьбы: террор должен был дезорганизовать правительство и оказывать агитационное воздействие на общество.
 
С 1902 года эсеры приобрели опыт в популяризации террористических акций. Это была эпоха «мстителей» – одиноких героев, которые убивали представителей царской администрации, превращали суд в место политического сопротивления, а затем приносили себя в жертву на эшафоте.
 
Эсеры оправдывали политическое убийство как ответ на государственное насилие и фактически присваивали себе право от имени «народа» выносить собственный «законный» приговор.
 
Сергея Александровича обвиняли в катастрофе на Ходынском поле, где во время коронационных торжеств погибли более тысячи человек, в репрессивной политике и дурном влиянии на царя.
 
На суде Каляев пытался поменять местами обвинителя и обвиняемого, возлагая ответственность на государство, олицетворённое великим князем. Он признавал убийство, но отрицал собственную моральную виновность.
 
Когда стало известно, что убийство первоначально планировалось 2 февраля, но Каляев отказался бросать бомбу, заметив в карете женщину и двух детей, его героический образ стал ещё убедительнее.
 
Услышав приговор, Каляев заявил: «Я счастлив вашим приговором. Надеюсь, что вы решитесь исполнить его надо мной также открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социал-революционеров. Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции».
 
Каляев отказался от прошения о помиловании, выбрав роль мученика революции. Он и его партия сделали всё возможное, чтобы морально оправдать терроризм. Парадокс состоял в том, что, создав образ террориста, который отказывается убивать невиновных, эсеры одновременно помогли оправдать само политическое убийство.

Этим эсеры спровоцировали такую волну террора, в которой для подобных моральных ограничений уже не оставалось места.
 
Братья Гракхи
 
Фото: Каляев сразу после теракта

​​Экономика наёмников
 
Петрарка, великий поэт XIV века, ненавидел наёмников.
 

Вы ищете опоры
В продажном сердце, но велик ли прок
В любви, подогреваемой деньгами:
Чем больше рать за вами,
Тем больше оснований для тревог

 
О том, почему итальянские государства не могли без них обойтись, мы уже писали. Зададимся другим вопросом: что происходило с огромными деньгами, которые уходили на войну? Возвращались ли они в экономику?
 
Существует довольно оптимистичная версия: государство платит солдатам, солдаты покупают еду, одежду и оружие, деньги возвращаются купцам и ремесленникам, а война стимулирует торговлю.
 
На практике всё работало хуже.
 
Средневековые государства с трудом собирали налоги даже в мирное время. Война разрушала торговлю, мешала сбору податей и одновременно требовала всё новых денег. Приходилось брать займы и вводить дополнительные сборы. А если рядом появлялась безработная компания наёмников, она могла потребовать крупную сумму просто за то, чтобы уйти и не разорять окрестности.
 
При этом до самих солдат деньги доходили с задержками. Комиссары иногда присваивали часть жалованья, поэтому наёмники занимали у банкиров, закладывали оружие хозяевам таверн или обращались к ростовщикам. Во Флоренции среди клиентов еврейского банка начала XV века встречаются целые группы солдат знаменитого Франческо Сфорца. Некоторые даже продавали имущество, чтобы получить деньги для начала службы.
 
Должником можно было оказаться и перед собственным работодателем. Государство обычно выдавало жалованье авансом, а затем вычитало его из будущих выплат. Болонья, Милан и Флоренция давали примерно месячный аванс, Альфонсо Неаполитанский — до трёх месяцев. Деньги быстро уходили на людей, лошадей и снаряжение, после чего начиналось ожидание новой выплаты.
 
Часть денег государство пыталось вернуть. Жалованье формально облагалось налогами, хотя собрать налоги с солдата было непростой задачей. Зато работали штрафы за опоздания, плохое поведение и пропуск смотра: иногда до 10% от дохода. Были и onoranze – города оправдывали удержания из зарплаты тем, что направляли эти деньги на «благое дело» – строительство соборов.
 
Выплата тысячам солдат приводила к исходу звонкой монеты. В Сиене в 1375 году начали обрезать флорины, чтобы переплавить их и расплатиться с наёмниками, что вызвало резкий рост цен. В этот же период Милан решил сразу же снизить содержание серебра во время чеканки новых монет.
 
Поэтому часть жалованья выдавали натурой. Иногда зерном и вином, но чаще тканями. Альфонсо Неаполитанский платил капитанам тканью до трети жалованья. Ткань фактически становилась деньгами: её можно было носить, перепродать или увезти в другой город.
 
Тем более что наёмники любили роскошь. В их имуществе встречаются шёлк, серебряные кубки, золотые кольца, драгоценные камни и украшенные доспехи. Английский капитан Уильям Голд владел рубинами, сапфирами и бриллиантами, а Микелотто Аттендоло покупал у флорентийских купцов серебряную посуду и украшения для шлема. Солдаты продолжали покупать предметы роскоши даже тогда, когда им не хватало еды.
 
Но обычная армейская экономика всё же строилась не на покупках, а на грабеже. Государства старались держать свои армии возле границы или вообще отправляли их жить за счёт территории противника. Напротив, наёмникам запрещали входить за стены города-нанимателя большими группами, а торговцев заставляли продавать им продовольствие дешевле рынка, лишь бы не спровоцировать бунт.
 
Полученное жалованье далеко не всегда оставалось в местной экономике. Англичане и немцы переводили заработанное домой через итальянские банки и покупали там земли. Банкиры зарабатывали на переводах, но для Италии это означало утечку капитала.
 
Заработать на войне было можно. Но надёжнее всего это удавалось капитанам, банкирам, кредиторам и торговцам дорогими товарами.
 
Одно положительное последствие всё же было: эти любители вычурной моды и роскоши стали массово инвестировать в искусство и изящные ремёсла, наёмники стали одними из главных спонсоров эпохи Возрождения.
 
Братья Гракхи

Фреска: «Кондотьер и его солдаты», XV в.

​​Британский удар по французскому флоту

После принятия решения об операции «Катапульта» британцам оставалось добиться от французов принятия условий ультиматума.

3 июля, когда соединение Force H уже приближалось к средиземноморскому порту Оран, один из эсминцев был выслан вперёд. На его борту находились три офицера, которым предстояло наладить канал связи с французами. Вскоре французскому адмиралу Жансулю было направлено послание с предложением о встрече, однако англичане получили отказ.

Тем временем самолёты-разведчики с авианосца «Арк Ройал» сообщили, что по ряду признаков французские корабли готовятся к выходу из гавани. В 10 часов утра Жансуль передал британцам сообщение, в котором утверждал, что французский флот не собирается переходить под немецкий контроль, но одновременно предупреждал, что в случае открытия огня британцами французы ответят.

В 11:40 британцы направили новое послание, заявив, что ни один французский корабль не сможет покинуть гавань.

Вице-адмирал Сомервилл распорядился, чтобы один из самолётов с авианосца «Арк Ройал» начал сбрасывать мины у выхода из гавани. Он уже собирался уведомить французов, что в 14:30 начнётся бомбардировка их кораблей, однако в этот момент Жансуль подал сигнал о готовности к переговорам. Сомервилл подозревал, что французы могут лишь тянуть время, но всё же решил направить к ним офицера. К моменту начала встречи все французские корабли уже были готовы к отплытию, а буксиры заняли свои позиции.

Переговоры длились около часа, но ни к каким результатам не привели. Тем временем в Лондоне и Черчилль, и руководство Адмиралтейства теряли терпение. Возникло подозрение, что время затягивает не только Жансуль, но и сам Сомервилл, не желавший начинать полномасштабное сражение. Адмиралтейство направило вице-адмиралу телеграмму с требованием как можно скорее урегулировать ситуацию, иначе к французам может подойти подкрепление. Тогда Сомервилл вновь установил срок – 17:30. Либо французы принимают условия, либо против них будет применена сила.

Тем не менее огонь был открыт лишь в 17:54. Вот как описывает это событие Ларсон:

Первый залп – недолёт. Второй накрыл волнорез. Куски бетона взмыли в воздух, некоторые ударили по французским кораблям. Третий залп – точно в цель. Большой французский линкор "Бретань" с экипажем в 1 200 человек взорвался; громадный оранжевый столп огня и дыма взметнулся в небо на сотни футов. Взорвался и один из эсминцев. […] Через минуту после начала британской стрельбы французы открыли ответный огонь – из крупных корабельных орудий и тяжёлой береговой артиллерии

Сомервилл сообщил в Лондон, что французы вступили в бой. Услышав это, Черчилль сказал Александеру, Первому лорду Адмиралтейства, что «французы сейчас сражаются во всю силу – впервые с начала войны».

Тем временем британские снаряды поразили ещё один французский корабль. Корабли Force H выпустили 36 залпов, после чего французские орудия умолкли. В 18:04 Сомервилл отдал приказ о прекращении огня. Когда дым начал рассеиваться, он увидел, что линкор «Бретань» исчез.

В ходе атаки и последующих действий погибло 1 297 французских офицеров и матросов, причём около тысячи жертв пришлось на долю экипажа «Бретани». Британцы не понесли потерь ни убитыми, ни ранеными. Между тем в Портсмуте и Плимуте, где также проводилась операция по захвату французских кораблей, британские силы почти не встретили сопротивления.

Атака имела огромное символическое значение. Это был жёсткий сигнал Гитлеру о том, что Великобритания намерена сражаться до конца, и столь же сильное послание Рузвельту – Британия будет продолжать борьбу, даже если для этого придётся идти на крайние меры.

Уже 4 июля Черчилль выступил в Палате общин, рассказывая о событиях в Мерс-эль-Кебире. В своей речи он назвал произошедшее «удручающими действиями», но подчеркнул, что их необходимость не подлежит сомнению

Я с уверенностью предоставляю парламенту судить о наших действиях. Пусть о них судит наш народ. Пусть о них судят Соединённые Штаты. Пусть о них судят весь мир и история

Братья Гракхи

Фото: Взрыв линкора «Бретань»

​​Тяжёлый выбор Черчилля

После капитуляции Франции перед Великобританией возникла новая угроза – судьба мощного французского флота. Черчилль опасался, что корабли могут оказаться в руках Германии и серьёзно изменить соотношение сил на море.

Поэтому проблему французского флота необходимо было решать быстро. Было созвано очередное совещание, на котором присутствовали два ключевых человека в Адмиралтействе – Первый лорд Альберт Виктор Александер и его начальник военно-морского штаба, Первый морской лорд сэр Дадли Паунд. Выбор стоял следующий: либо предпринять попытку захватить французский флот, либо ничего не предпринимать.

Королевский военно-морской флот уже был готов привести в действие разработанный план по захвату всех доступных кораблей французского флота. Под ними подразумевались французские корабли, находившиеся в британских портах Плимут и Саутгемптон, а также суда, стоявшие на французских базах в Дакаре, Александрии и алжирском Мерс-эль-Кебире. Наиболее мощные корабли Франции находились именно в порту Мерс-эль-Кебир, поэтому этому участку уделялось особое внимание.

Времени оставалось крайне мало, а решение предстояло принять поистине тяжёлое – фактически напасть на бывшего союзника. Самому Черчиллю, который в целом склонялся к варианту захвата флота, было невероятно трудно отдать окончательный приказ. Поэтому на совещание пригласили даже лорда Бивербрука, к мнению которого премьер-министр прислушивался. Вероятно, Черчилль хотел, чтобы кто-то помог ему довести дело до конца, не оставляя места сомнениям. Для этой роли Бивербрук подходил идеально. Он решительно заявил, что сомнений быть не может – Гитлер обязательно присвоит французский флот и использует его против Британии.

Черчилль понимал, что с началом операции «Катапульта» (так назывался план по захвату французского флота) может потребоваться применение силы, если французы не согласятся добровольно. Руководство операцией поручили вице-адмиралу Джеймсу Сомервиллу. Возможность вести боевые действия против французов глубоко его тревожила – как, впрочем, и многих других моряков. В военно-морской среде существовало сильное чувство профессиональной солидарности.

Эрик Ларсон пишет, что

моряки всех стран, даже воюющих между собой, ощущали мощное родство друг с другом; море со всеми его тяготами и опасностями было для них общим противником. Они признавали своим долгом спасать всех, кто оказался за бортом – будь то вследствие несчастного случая, шторма или военных действий

Несмотря на это, Сомервилл был готов выполнить приказ, хотя неоднократно призывал начальство сделать всё возможное, чтобы избежать прямого боевого столкновения.

Под командованием Сомервилла находилась мощная боевая группировка, носившая кодовое название «Force H». Она состояла из 17 кораблей, включая линейный крейсер «Худ» и авианосец «Арк Ройал». Группировка базировалась в Гибралтаре и ожидала окончательного решения высшего руководства.

2 июля в 4:26 Сомервилл получил финальное распоряжение. Вице-адмирал должен был предъявить ультиматум Марселю Жансулю, французскому адмиралу, командовавшему базой Мерс-эль-Кебир. Ультиматум предусматривал несколько вариантов: присоединиться к Великобритании в борьбе против Германии и Италии; перевести корабли в один из британских портов; направить их в один из французских портов Вест-Индии, где с них могли бы быть сняты орудия; либо передать суда на хранение Соединённые Штаты Америки.

Если французская сторона отклоняла все предложения, британцы должны были потребовать затопить корабли в течение шести часов. В случае отказа Великобритания оставляла за собой право применить любые необходимые меры, включая силу, чтобы не допустить попадания французского флота в руки Германии или Италии.

Продолжение следует

Братья Гракхи

Фото: Самолёты «Суордфиш» в полете над авианосцем «Арк Ройял», 1939 год

​​Флорентийская республика: народовластие в Средневековье. Часть II

Продолжая разговор о становлении Флорентийской республики, обратимся к основе её политической системы – цехам. Они не только регулировали производство и торговлю, но постепенно превратились в важнейшие политические организации города.

К концу XIII века во Флоренции существовал 21 признанный цех. Обычно их делили на семь старших и четырнадцать остальных, хотя внутри последних существовали ещё более сложные градации. Именно членство в цехе открывало путь к большинству государственных должностей. Поэтому принадлежность к цеху могла иметь не только профессиональный, но и политический смысл. Так, Данте Алигьери, желая участвовать в управлении республикой, записался в цех врачей и аптекарей, хотя медициной, разумеется, не занимался.

Во главе республики стояла Синьория. В конце XIII века она состояла из шести приоров, представлявших шесть районов города, а после «Установлений справедливости» к ним добавился гонфалоньер справедливости. Все они занимали должность всего два месяца. На время полномочий приоры фактически переселялись в правительственную резиденцию. Это должно было уменьшить давление родственников и политических союзников.

Позднее система изменилась. После реформы 1343 года Флоренцию разделили уже на четыре квартала, а число приоров увеличилось до восьми – по два от каждого квартала. Вместе с гонфалоньером они образовывали ту Синьорию из девяти человек, которая чаще всего ассоциируется с классическим устройством Флорентийской республики.

Короткие сроки полномочий были принципиальны. Флорентийцы опасались, что длительное пребывание у власти позволит одному человеку или одной семье подчинить себе республику. Поэтому высшие должности постоянно переходили из рук в руки. Вокруг Синьории существовала целая сеть советов и магистратур, так что даже высшие должностные лица не могли единолично принимать все решения.

Необычным был и порядок замещения должностей. Жребий применялся во Флоренции и раньше, но особенно развитая система сложилась с 1328 года. Кандидатов сначала проверяли и отбирали специальные комиссии, после чего их имена помещали в кожаные сумки – borse. Затем из них вытягивали имена будущих должностных лиц. То есть случай решал далеко не всё: прежде нужно было попасть в число политически приемлемых кандидатов.

Это делало систему одновременно широкой и довольно закрытой. Теоретически множество граждан получало шанс занять государственную должность, но на практике состав потенциальных правителей заранее ограничивался. Кроме того, принадлежность к определённому цеху, репутация семьи, имущественное положение и политические связи продолжали играть огромную роль. Но полностью избавиться от влияния богатых семей такая система, конечно, не могла.

Помимо Синьории существовали многочисленные советы и коллегии, ведавшие финансами, налогами, торговлей, общественным порядком и другими вопросами. Судебные функции во многом возлагались на подесту – обычно приглашённого из другого города человека. Считалось, что чужеземец, не связанный с местными семьями и группировками, сможет быть более беспристрастным.

В моменты серьёзных кризисов могла созываться особая форма общего собрания – parlamento. Граждане собирались на площади, выслушивали предложения об изменении политического порядка и выражали своё отношение к ним. Иногда такое собрание передавало чрезвычайные полномочия специальной комиссии – балии. Однако считать parlamento чистым проявлением прямой демократии было бы ошибкой: вооружённые сторонники действующей власти могли контролировать площадь и фактически подсказывать собравшимся «правильное» решение.

Таким образом, флорентийская система была одновременно необычайно широкой для своего времени и далёкой от современной демократии. Она стремилась не столько дать власть «всем», сколько не позволить кому-либо удерживать её слишком долго. Постоянная ротация должностей, многочисленные советы и жребий должны были защищать республику от превращения в личную власть одного человека или одного рода.

Братья Гракхи

Фото: Гербы старших и младших цехов Флоренции

​​Порочный круг насилия: террористы и государство в царской России
 
Убийство Александра II в 1881 году стало кульминацией зарождающегося русского терроризма, оказавшего огромное влияние на мировое революционное движение. Но это убийство было не только морально, но и политически сомнительным: оно способствовало началу реакционного правления Александра III – сворачиванию политической дискуссии, приостановке реформ и усилению государства.
 
Власть взяла курс на нейтрализацию не только террористов, но и всего подпольного и оппозиционного движения. Организованное сопротивление было сломлено. Казалось, государство восстановило контроль над обществом.
 
Однако после перерыва примерно в два десятилетия терроризм вновь появился в России. В 1902 году был убит министр внутренних дел Дмитрий Сипягин, в 1904-м – его преемник Вячеслав фон Плеве. Новую волну насилия возглавила Партия социалистов-революционеров и её Боевая организация. До 1905 года масштабы террора оставались сравнительно ограниченными, но затем начали расти беспрецедентными темпами.
 
После Кровавого воскресенья 9 января 1905 года протесты охватили страну, революционные организации быстро росли, а вместе с ними увеличивалось число терактов. Эсеры взяли на себя ответственность за шесть нападений в 1902–1904 годах, уже за пятьдесят одно в 1905-м, семьдесят восемь в 1906-м и шестьдесят два в 1907-м.
 
Но реальные масштабы насилия были значительно больше. Только с 1 января по 20 августа 1906 года произошло 1 782 террористических акта. В результате были убиты или ранены 1 363 человека, включая 497 частных лиц. Для сравнения: во время предыдущей волны терроризма 1877–1881 годов произошло около тридцати пяти политических убийств.
 
Массовый террор – убийства, взрывы, перестрелки и вооружённые ограбления – достиг пика летом 1906 года и сохранял высокую интенсивность в 1907-м, после чего резко пошёл на спад. При этом централизованный террор эсеров всё чаще уступал место деятельности местных групп с весьма расплывчатой политической идеологией.
 
Это был период «избытка», когда насилие прорвало прежние границы и стало почти повсеместным. Последующий спад объяснялся репрессиями, ослаблением общественной поддержки, кризисом левых и разоблачением полицейских агентов. Последней крупной жертвой стал Столыпин, застреленный в сентябре 1911 года сомнительным человеком, который одновременно был террористом и полицейским агентом.
 
Но терроризм был лишь частью гораздо более широкого взрыва политического насилия.
 
Индустриализация, политические репрессии и русификация усиливали социальную, национальную и этническую напряжённость. Терроризм пересекался с рабочим и крестьянским движением, национальными конфликтами и обычной преступностью быстрорастущих городов.
 
Не меньшую роль в эскалации играло государство. После принятия в 1881 году «временного» законодательства о государственной безопасности огромные территории управлялись на основании чрезвычайных мер. В 1905–1907 годах их действие было расширено настолько, что бо́льшая часть империи оказалась в условиях чрезвычайного положения или военного режима.
 
Против гражданского населения применялись артиллерийские обстрелы, «карательные экспедиции» и кампании по «умиротворению». Солдаты и полиция открывали огонь по толпам, тысячи людей были арестованы, сосланы или казнены.
 
Только за 1905–1906 годы число жертв государственного насилия исчислялось десятками тысяч. При подавлении Московского восстания в декабре 1905 года погибло 1 059 жителей города, включая 86 детей. За пять лет после Октябрьского манифеста военные суды приговорили к смерти 6 992 человека, из которых 3 741 были казнены; 3 015 – за политические преступления.
 
Так возник порочный круг: государственное насилие оправдывало революционный террор, а террор давал государству новые основания для репрессий. Временно остановленный после поражения революции, этот круг вновь разомкнулся летом и осенью 1917 года.
 
Братья Гракхи

Открытка: «Каляев бросает бомбу в карету Великого Князя Сергея Александровича», худ. Василий Сварог, 1929 г.

Лев Толстой против царской власти

В 1880 г. в жизни знаменитого и успешного писателя Льва Толстого неожиданно наступают перемены. Во время поста для графа, его семьи и желающих поститься подали постные блюда, для детей, гувернанток и учителей — мясное. Неожиданно глубоко религиозный Лев Толстой просит подать ему котлет и объявляет, что больше не будет поститься. К изумлению всех, Лев Николаевич их ест и нахваливает.

С этого отказа начинается новый духовный путь писателя. Дальше — собственная версия христианства, конфликт с церковью и государством, защита террористов от смертной казни, помощь преследуемым сектантам и открытая критика Николая II.

Как за двадцать лет Толстой превратится из великого писателя в одного из главных моральных противников царской власти — человека, которого государство боялось тронуть напрямую – читайте в статье.

​​Сокрытие налогов, принудительные займы, работа без зарплаты. Экономика Италии во время кризиса XV века
 
Когда чума унесла треть населения Европы, потери распределились неравномерно. Когда эпидемия закончилась, элиты столкнулись с нехваткой налогов и рабочих рук. И это вынуждало их повышать зарплаты и свободы простых людей.
 
Однако то, что кризис давал одной рукой, войны отнимали другой. Они становились масштабнее и дороже, тогда как денег в казне было всё меньше. Особенно остро это чувствовала богатая Италия.
 
Военные расходы росли стремительно. Если в 1260 году флорентийская армия включала в себя 1650 кавалеристов, то в 1390 году – уже около 24 тысяч всадников. Вместе с расходами росли и налоги. В 1429–1432 годах флорентийцы должны были платить суммы, эквивалентные 180% своих доходов, а венецианцы во время войны 1378–1381 годов – до 100%.
 
Но эти цифры обманчивы. Налоги рассчитывались по имуществу, а богатые умели его скрывать. Томмазо Спинелли в декларации 1446 года заявил, что не имеет «ни имущества, ни какого-либо дохода». В том же году он занимал один из высших финансовых постов при папском дворе и вложил 7 тысяч флоринов в строительство во Флоренции.
 
Даже среди богатых ставки различались в разы. Кто-то добивался освобождения от налогов, а кто-то выплачивал до 10% от своего имущества. Государства понимали несправедливость системы, но не могли заставить влиятельные семейства платить на равных.
 
Одновременно власти сокращали собственные расходы. Зарплаты чиновников урезали, а иногда их заставляли работать бесплатно по несколько лет. Поэтому государственную службу всё чаще могли позволить себе только обеспеченные люди, использовавшие должности в собственных интересах.
 
Другим источником денег стали государственные займы. Проценты составляли 5–10%, а во время войны могли достигать 30%. Сначала они были привлекательны, но вскоре выяснилось, что города охотно платят проценты и почти никогда не возвращают сам долг. Займы стали принудительными.
 
Во Флоренции во время Войны Восьми Святых кредитовать государство заставляли даже небогатых жителей. Чтобы выплатить требуемую сумму, они сами занимали деньги у работодателей. Некоторые состоятельные горожане тоже разорялись, тогда как самые влиятельные могли добиться возврата денег или получить в залог городское имущество.
 
Так круг богатых сужался, число бедных росло, а наиболее могущественные семейства усиливались ещё больше.
 
Власти пытались найти выход. Они сокращали расходы, привлекали купцов и специалистов, давали льготы нужным отраслям. В Милане Висконти превратили налогообложение духовенства и присвоение церковной собственности в государственную политику. Выгодной оказалась и миграция евреев-ростовщиков: с людей без сильной местной поддержки было проще собирать налоги.
 
Но главным инструментом стали косвенные налоги, которые сильнее всего били по бедным. Во Флоренции между 1300 и 1370 годами налоги почти на все товары, кроме хлеба, выросли в пять–десять раз.
 
Особенно показателен налог на соль. Во многих городах её производство оставалось государственной монополией. Власти повышали цену и одновременно заставляли жителей покупать установленный объём. Правитель Милана прямо признавал, что предпочитает такие налоги, потому что их проще собирать, чем заставлять платить богатых.
 
Тяжелее всего приходилось деревне. К налогам добавлялась война, а после неё – банды бывших наёмников. В Сиене конца XIV века один вол стоил примерно 133 дня крестьянского труда. В 1385 году наёмники угнали из сиенских деревень около 8 тысяч голов скота. И это считалось относительно «мирным» набегом. Дальше запускалась простая цепочка: меньше скота и людей – меньше урожая и доходов, при тех же налогах – отток населения из деревни.
 
Италия так и не смогла полностью выбраться из этого кризиса. Города оказались зажаты между постоянными войнами и неспособностью государства подчинить богатейшие семейства общим интересам. Войны вели к упадку, упадок – к неравенству, а неравенство подорвало народовластие.
 
Братья Гракхи
 
Картина: «Банкир и его жена», худ. Маринус ван Реймерсвале

​​Флорентийская республика – народовластие в Средневековье. Часть I

Первое римское поселение на месте нынешней Флоренции традиционно относят к 59 году до н. э. К IV веку город стал резиденцией епископа, а в XII столетии превратился в коммуну – самоуправляющийся город.

Подобных коммун в Европе было немало. Богатевшие ремесленники и торговцы всё меньше хотели подчиняться епископам и феодальным сеньорам. Особенно благоприятно ситуация складывалась в Северной и Центральной Италии, где папы и императоры Священной Римской империи постоянно боролись за влияние. Итальянские города умело пользовались этим противостоянием, поддерживая то одну, то другую сторону и постепенно расширяя свою самостоятельность.

К XIII веку многие коммуны уже контролировали не только городские стены, но и значительную часть окружающей территории. Замки местных феодалов разрушались или подчинялись городу, а влиятельные дворянские семьи нередко переселялись внутрь самой коммуны. Однако это не означало исчезновения старой знати. Внутри городов аристократы возводили укреплённые дома и высокие башни, вокруг которых группировались родичи, клиенты и вооружённые сторонники. Так борьба между феодальной знатью и горожанами просто переместилась с сельской территории на улицы самой Флоренции.

В большинстве коммун пытались найти компромисс. Текущее управление поручали избираемым должностным лицам, а важнейшие решения принимались советами, в которых заседали представители влиятельных городских групп. Но устойчивого равновесия добиться было трудно. Богатые купцы стремились ограничить политическое влияние знати, ремесленники требовали большего участия в управлении, а аристократические семьи не желали отказываться от привычного превосходства.

Во Флоренции борьба за власть шла между городской знатью и пополанами – торговцами и ремесленниками. Причём и сами пополаны были неоднородны: богатых купцов, банкиров и предпринимателей называли popolo grasso – «жирным народом», а более скромных ремесленников и торговцев относили к popolo minuto – «мелкому народу».

К этому добавилось противостояние гвельфов и гибеллинов. Первые ориентировались на папство, вторые – на императора. В 1250 году, вскоре после смерти императора Фридриха II, пополаны выступили против господства знати и создали режим, вошедший в историю как «Первый народ». Власть аристократии была ограничена, а политический вес цехов заметно вырос.

Но победа оказалась временной. В 1260 году флорентийские гвельфы потерпели тяжёлое поражение от сиенцев и их союзников при Монтаперти. «Первый народ» пал, а к власти вернулись гибеллины. Уже после поражения Манфреда Сицилийского при Беневенто в 1266 году ситуация вновь изменилась – гибеллины были вытеснены, а Флоренция вскоре окончательно стала преимущественно гвельфским городом.

Главный поворот произошёл в 1282 году, когда была учреждена коллегия приоров – представителей цехов, постепенно ставшая центром исполнительной власти. Отныне политическая система города всё сильнее строилась не вокруг аристократических родов, а вокруг профессиональных корпораций. Именно через цехи состоятельные горожане получили возможность не только влиять на власть, но и непосредственно занимать важнейшие должности.

Но называть Флоренцию современной демократией, конечно, нельзя. Женщины, наёмные рабочие, значительная часть бедноты и жители подвластной сельской территории не имели полноценного доступа к политической жизни. «Народ» в политическом языке Флоренции означал прежде всего организованных в цехи горожан.

И всё же для Средневековья сама идея, что власть может принадлежать не монарху или узкому кругу феодалов, а достаточно широкому слою горожан, была явлением необычным. Причём флорентийцы пошли дальше большинства европейских городов. Они не только ограничили аристократию, но постепенно создали систему, в которой участие в управлении стало обычной обязанностью и привилегией значительной части политически полноправных граждан.

Братья Гракхи

Фото: Битва при Монтаперти. Миниатюра из рукописи хроники Джованни Виллани (XIV в.)

​​Ахетатон – город солнечного бога

Разрыв Эхнатона с традиционным религиозным центром Египта получил материальное воплощение в создании новой столицы. Около пятого года своего правления фараон выбрал место в Среднем Египте, примерно на полпути между Мемфисом и Фивами, и приказал построить здесь город Ахетатон – «Горизонт Атона».

Место было выбрано в широкой пустынной котловине на восточном берегу Нила, окружённой скалами. Границы новой священной территории Эхнатон обозначил высеченными в скалах пограничными стелами. На них изображались фараон, Нефертити и их дочери, поклоняющиеся Атону, а тексты сообщали о решении царя основать здесь храмы, дворцы и царские гробницы. Эхнатон подчёркивал, что избранное место прежде не принадлежало ни одному другому богу.

Ахетатон создавался очень быстро. Вдоль главной дороги, позднее получившей название Царской, располагались важнейшие здания столицы. В Центральном городе находились Большой и Малый храмы Атона, Большой дворец, Царский дом и административные учреждения. Храмы нового бога заметно отличались от традиционных египетских святилищ: поскольку Атон проявлял себя в солнечном свете, значительная часть культовых пространств оставалась открытой небу.

Особое значение имеют остатки царской канцелярии – «Бюро корреспонденции фараона». Именно здесь были найдены сотни глиняных табличек, получивших название Амарнского архива. Это дипломатическая переписка египетского двора с правителями соседних держав и зависимыми князьями Сирии и Палестины. Благодаря этим письмам Ахетатон стал одним из важнейших источников по истории международных отношений XIV века до н. э.

В городе жили чиновники, жрецы, военные, ремесленники и рабочие. Археологи обнаружили богатые усадьбы знати, более скромные жилые кварталы, мастерские, склады и отдельный посёлок работников некрополя. В южной части города находился квартал скульпторов. Именно в мастерской начальника скульпторов Тутмоса в 1912 году был найден знаменитый раскрашенный бюст Нефертити.

С религиозной реформой тесно связано и необычное амарнское искусство. Уже в первые годы правления Эхнатона привычные каноны начали меняться. Фараона изображали с вытянутым лицом, крупными губами, узкими плечами, выступающим животом и широкими бёдрами. Ранние изображения особенно подчеркнуто необычны, тогда как позднее стиль стал более сдержанным и натуралистичным. Изменились и сами сюжеты – наряду с торжественными сценами всё чаще появлялись движение, бытовые детали и эпизоды из жизни царской семьи.

Особенно необычно изображались Эхнатон и Нефертити со своими дочерьми: они держат детей на руках, играют с ними, проявляют нежность. Над семьёй находится солнечный диск Атона, лучи которого заканчиваются ладонями и протягивают царю и царице знаки жизни. Подобная интимность почти не встречалась в прежнем официальном искусстве Египта.

В скалах вокруг Ахетатона были устроены гробницы царской семьи и высокопоставленных сановников. Их рельефы и надписи стали важнейшим источником по истории эпохи. В гробнице придворного Эйе сохранился наиболее полный текст так называемого Великого гимна Атону, прославляющего солнечный свет как источник жизни для людей, животных и всей природы.

Но Ахетатон оказался столицей лишь на короткое время. После смерти Эхнатона новая религиозная система быстро стала разрушаться. При Тутанхамоне двор покинул город, а традиционные культы, прежде всего культ Амона, были восстановлены. Позднее Хоремхеб приказал разбирать постройки Эхнатона, а при XIX династии многие каменные блоки из его храмов использовались повторно.

Так закончилась история столицы, созданной специально для нового бога. Город был оставлен, имя Эхнатона старались исключить из официальной памяти, а его религиозная реформа была отвергнута. Однако именно благодаря короткой жизни Ахетатона до нас дошёл уникальный археологический комплекс, позволяющий особенно подробно увидеть Египет XIV века до н. э. – от дипломатии и царского двора до искусства и повседневной жизни.

Братья Гракхи

Фото: Эхнатон в образе Сфинкса преподносит дары Атону

​​Эхнатон и культ Атона

Аменхотеп IV, вошедший в историю под именем Эхнатона, был одним из самых необычных правителей XVIII династии. Он правил Египтом около семнадцати лет – приблизительно в 1353–1336 годах до н. э. Уже в первые годы его царствования Египет оставался одной из ведущих держав Восточного Средиземноморья и поддерживал дипломатические отношения с Митанни, Вавилонией и Хеттским царством.

Особенно тесными были связи с Митанни. Царь Тушратта неоднократно обращался к Эхнатону как к «брату» и напоминал о дружбе, связывавшей его с Аменхотепом III. В письмах он советовал новому фараону обращаться к своей матери Тейе, хорошо знакомой с прежними договорённостями между двумя дворами. Сохранялись отношения и с Вавилонией. Одновременно всё заметнее становилось усиление Хеттского царства, что постепенно осложняло положение Египта в Сирии.

Однако главным событием царствования Аменхотепа IV стала не внешняя политика, а религиозная реформа. Её причины до сих пор остаются предметом споров. Нередко реформу связывают с огромным влиянием фиванского жречества Амона, богатство и политический вес которого значительно выросли при предыдущих фараонах XVIII династии. Стремление царя ограничить это влияние вполне могло сыграть свою роль. Вместе с тем культ солнечного божества не возник внезапно: ещё при Аменхотепе III солнечная религиозная символика занимала важное место. Поэтому реформу Эхнатона нельзя сводить только к политической борьбе с жрецами.

В первые годы правления Аменхотеп IV ещё сохранял традиционные культы и участвовал в почитании Амона. Одновременно он всё больше выделял солнечное божество, связанное с Атоном – солнечным диском. В Карнаке началось строительство посвящённых ему храмов. Первоначально культ сохранял привычные черты египетской религии: царь поклонялся сокологоловому Ре-Хорахти, имя которого связывалось с Атоном. Но примерно на четвёртом году царствования произошёл важный перелом. Прежний образ был заменён солнечным диском, от которого вниз расходились лучи, заканчивавшиеся человеческими кистями. Некоторые из них держали знак «анх» – символ жизни.

Одновременно менялся и сам характер культа. Атон постепенно превращался в главный, а затем фактически исключительный объект официального царского почитания. При этом важнейшим посредником между Атоном и людьми становился сам фараон и его семья. Эхнатон представлялся единственным, кто способен по-настоящему познать бога и передать его благодать людям. Поэтому новая религия не только возвышала Атона, но ещё сильнее подчёркивала исключительное положение царя.

Около пятого года своего правления Аменхотеп IV сделал следующий шаг. Он отказался от имени, связанного с Амоном, и стал именоваться Эхнатоном – значение этого имени обычно передают как «Действенный для Атона». Тогда же началось создание новой столицы Ахетатона. В дальнейшем произошло и более решительное наступление на старые культы. Имя Амона уничтожалось на памятниках, иногда выскабливались также изображения и имена других богов. Следы такой борьбы обнаружены далеко за пределами Фив – в Египте и Нубии.

При этом говорить о полном исчезновении традиционной религии было бы неправильно. Археологические находки из самого Ахетатона показывают, что обычные люди продолжали обращаться к привычным домашним божествам, например Бэсу и Таурт. Реформа прежде всего изменила официальную государственную религию и царский культ, тогда как повседневные верования населения оказались гораздо устойчивее.

Тем не менее для Египта перемены были беспрецедентными. Впервые фараон настолько резко противопоставил новый культ многовековой религиозной традиции. Следующим шагом стал окончательный разрыв с Фивами – создание нового города, где власть Атона и его земного представителя Эхнатона уже не была связана со старым религиозным центром.

Братья Гракхи

Фото: Фараон Эхнатон со своей семьёй совершают подношения Атону. Атон представлен солнечным диском с лучами, заканчивающимися ладонями

​​От убийства Кирова к Большому террору

Среди заметных фигур XVII съезда (январь – февраль 1934 г.) стоит отметить С. М. Кирова, которого многие причисляли к ближайшему окружению Сталина. Генсек знал Кирова с октября 1917 года. Они не раз отдыхали вместе, их семьи дружили, хотя обычно они работали далеко друг от друга.

На пленуме ЦК, состоявшемся сразу после съезда, Кирова избрали членом Политбюро и Оргбюро, секретарём ЦК ВКП(б); он также сохранил пост секретаря Ленинградской парторганизации. Как секретарь ЦК Киров курировал вопросы тяжёлой и лесной промышленности и поэтому часто бывал в Москве. Примечательно, что до съезда Сталин планировал перевести Кирова в Москву, однако после съезда делать этого не стал.

1 декабря 1934 года в Смольном Киров был убит. Это произошло спустя два дня после возвращения Кирова и других ленинградских членов ЦК из Москвы.

В день убийства, завершив подготовку доклада, Киров около половины пятого приехал в Смольный. В узком коридоре, у дверей своего кабинета, он столкнулся с ничем не примечательным человеком. Раздались выстрелы. Сбежавшиеся увидели лежавшего ничком Кирова и убийцу с револьвером в руке.

В тот же вечер Сталин, Молотов, Ворошилов, Ежов, Ягода и некоторые другие руководители выехали в Ленинград. На вокзале Сталин обложил встречавших нецензурной бранью, а начальника Ленинградского управления НКВД Медведя ударил по лицу. Вскоре Медведя перевели на Дальний Восток, а в 1937 году он был расстрелян. Николаева – предполагаемого убийцу – допрашивал и сам Сталин.

С самого начала вокруг убийства Кирова сложилась атмосфера загадочности. Хрущёв в докладе на XX съезде заявлял, что Николаеву мог помогать кто-то из лиц, отвечавших за охрану Кирова. Например, за полтора месяца до убийства Николаев был задержан из-за подозрительного поведения, но его неожиданно освободили и даже не обыскали. Подозрительным выглядел и факт гибели одного из сотрудников личной охраны Кирова, которого вызвали на допрос 2 декабря 1934 года: он погиб в автомобильной катастрофе, в которой больше никто не пострадал. Более того, руководящие работники ленинградского НКВД после убийства получили сравнительно мягкие приговоры, хотя позднее многие из них сами были репрессированы.

Официальное расследование очень быстро пошло по политическому пути. Убийство стали связывать с бывшими зиновьевцами и другими «антисоветскими элементами». Суд над Николаевым и его предполагаемыми сообщниками был проведён в ускоренном порядке. Уже в конце декабря 1934 года их приговорили к расстрелу. Вскоре дело дошло до Зиновьева и Каменева, которых в январе 1935 года осудили за так называемую морально-политическую ответственность за деятельность своих сторонников.

Однако самое важное произошло в тот же день, 1 декабря. По инициативе Сталина ЦИК СССР без обсуждения в Политбюро принял постановление, серьёзно изменившее порядок рассмотрения дел о терроризме. Следствие по таким делам должно было завершаться в течение десяти дней, обвинительное заключение вручалось обвиняемому лишь за сутки до суда, рассмотрение проходило без участия сторон, кассационные жалобы и просьбы о помиловании не допускались, а смертные приговоры приводились в исполнение немедленно.

Последствия не заставили себя ждать. Ускорилось рассмотрение политических дел, резко выросла роль карательных органов. После декабря 1934 года НКВД всё активнее превращался в один из главных инструментов политической борьбы.

Убийство Кирова стало одним из важнейших шагов на пути к Большому террору. «Съезд победителей» постепенно превратился в «съезд расстрелянных». Из 1 966 делегатов XVII съезда 1 108 были в последующие годы арестованы. Из 139 членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на съезде, 98 были арестованы и расстреляны.

Большинство из них были непосредственными участниками революции и хорошо помнили времена, когда Сталин ещё не обладал безраздельной властью. Примечательно, что уже в середине 1935 года Сталин поддержал предложение о ликвидации Общества старых большевиков и Общества бывших политкаторжан.

Братья Гракхи

Фото: С. М. Киров выступает на XVII съезде ВКП(б)

​​Средние века и война по-итальянски
 
В Средние века одним из богатейших регионов Европы была Северная Италия с её многочисленными городами-государствами. Их богатство и республиканские традиции побуждали местных патрициев всеми силами сохранять и преумножать свой статус.
 
Но сильнейшие города были сопоставимы по ресурсам. Ни один не мог надолго подчинить остальных, поэтому на полуострове сложился своеобразный баланс сил: все воевали со всеми, но никто не мог окончательно победить.
 
Италия так и не объединилась. Зато здесь сложился особый способ ведения войны.
 
Итальянцы воевали постоянно. Ни эпидемии, ни засухи, ни голод этому не мешали. Флоренция и Пиза воевали одновременно со вспышкой чумы в 1362–1364 годах. То же происходило во время войны Флоренции с папой и последующих войн с Миланом. Начать вторжение против города, страдающего от болезни куда сподручнее.
 
Кампании нередко начинали летом, во время жатвы. Первой целью становились поля противника: урожай уничтожали или забирали себе. В 1396 году перуджийцы даже снабдили армию серпами, чтобы собрать как можно больше вражеского зерна.
 
Цели войны вообще часто были экономическими. Генеральных сражений избегали: одна неудача могла уничтожить дорогую армию. Города тоже осаждали сравнительно редко – долго и рискованно. Проще было разорять деревню. Один из современников, наблюдавших за войной Милана и Флоренции в 1390 году, писал, что стороны не желали рисковать сражением, поскольку понимали, что могут победить «посредством истощения и нехватки денег».
 
Войны сопровождались и тем, что сегодня назвали бы санкциями. Во время Войны восьми святых папа запретил деятельность флорентийских банкиров при своём дворе и конфисковал их имущество. Во время войны Кьоджи венгры остановили экспорт металлов в Венецию. В 1400 году Милан перекрыл важнейшие торговые пути Тосканы.
 
Даже территория не всегда была главной целью. Владения можно было купить, получить через дипломатию или династические комбинации. Зато такая экспансия постоянно давала соседям новый повод для войны.
 
Прежде всего всех интересовала выгода. Болонский хронист назвал победу над папской армией в 1374 году «великим заработком»: удалось захватить снаряжение и пленных. Бернабо Висконти, правитель Милана, писал о ведении «хорошей войны», подразумевая свою прибыль.
 
При заключении мира главным было получить контрибуцию. После войны с Пизой в 1364 году Флоренция выплатила 100 тысяч флоринов – примерно годовой доход Пизы. В 1402 году Венеция потребовала от Падуи 250 тысяч дукатов, почти в девять раз больше её обычного годового дохода.
 
Но даже после мира война не всегда заканчивалась. Без работы оставались тысячи наёмников. Они объединялись с беженцами, перебежчиками и разбойниками в банды и начинали терроризировать уже тех, кто ещё вчера им платил.
 
С 1342 по 1399 год Сиена пережила 37 таких нападений и выплатила откупных более чем на четыре годовых дохода коммуны. В 1361 году Савойя отдала 180 тысяч флоринов только за то, чтобы наёмники ушли.
 
Постоянная угроза заставляла города создавать оборонительные союзы и совместно содержать армии. Союз 1371 года располагал 2000 lance и 4000 пехотинцев. Только кавалерия обходилась примерно в 480 тысяч флоринов в год. Для небольших коммун это было тяжёлым бременем: Лукка вышла из союза, потому что содержание всего ста lance съедало около 30% её доходов.
 
Такие армии стали шагом к появлению постоянных войск. Вскоре богатейшие государства Италии начали содержать собственные армии – ещё более дорогие. Флоренция, например, потратила свыше миллиона флоринов на трёхлетнюю войну с Пизой при годовом доходе около 300 тысяч.
 
В конце концов бесконечное противостояние завершилось Лодийским миром, давшим Италии несколько десятилетий относительного равновесия. А затем война вернулась – уже в другом масштабе. Начались Итальянские войны, и полуостров стал ареной борьбы Франции и Арагона.
 
Конкуренция привела Итальянские города к процветанию. Она же их погубила.
 
Братья Гракхи
 
Картина: «Битва при Сан-Романо», эпизод войны Флоренции и Сиены, худ. Паоло Уччелло

​​Почему культура расцветает во время упадка?
 
Мы уже убедились, что переход от Средних веков к Новому времени сопровождался глубоким экономическим кризисом. И именно после этого упадка начинается эпоха, которую принято считать одним из величайших периодов европейской культуры – Возрождение.
 
На фоне войн, эпидемий и массового обеднения резко возрастает интерес к искусству, образованию и античной культуре. Строятся дворцы, создаются фрески и скульптуры, а правители окружают себя художниками, философами и поэтами.
 
Так что же способствует развитию культуры – богатство или бедность?
 
Ни богатство, ни нищета сами по себе не создают великих художников. Но экономический кризис сильно повлиял и на содержание искусства, и на то, почему богатые люди стали вкладывать в него столько денег.
 
Рефлексия о кризисе буквально преследует культуру Возрождения. Макиавелли прекрасно осознаёт нестабильность окружающего мира. Автор «Ласарильо с Тормеса» изображает бедственное положение различных слоёв общества. Босх и Дюрер постоянно обращаются к смерти, голоду и непрочности человеческой жизни.
 
Даже старые символы приобретают новый смысл. Одним из любимых образов становится Фортуна – богиня переменчивой удачи, прекрасно соответствовавшая эпохе, когда человек мог быстро разбогатеть и столь же быстро всё потерять.
 
Многие выдающиеся люди Возрождения вообще были скорее пессимистами – от Савонаролы и Макиавелли до Микеланджело и Сервантеса. Для эпохи характерно отсутствие современной веры в прогресс.
 
Но экономика повлияла не только на содержание культуры.
 
Дворцы, фрески, статуи и книги требовали огромных денег. Почему именно в эпоху кризиса богатые люди стали так охотно тратить состояния на культуру?
 
Возможно, ответ скрывается именно в кризисе.
 
Коммерческая революция Высокого Средневековья уже поколебала старую аристократию крови. Купцы и банкиры получили возможность соперничать с дворянами богатством. Но кризис XIV–XV веков ударил уже по аристократии денег.
 
Земельные доходы сокращались, торговые предприятия разорялись, банки рушились. Франция и Англия воевали, папство переживало раскол, а итальянские города – бесконечную череду переворотов.
 
В спокойную эпоху капитал можно было вложить в землю, торговлю или расширение владений. Теперь всё это становилось рискованнее. Но деньги всё ещё нужно было куда-то вкладывать. А вместе с ними необходимо было сохранить и собственный статус.
 
Культура постепенно превращается в особую форму капитала. Если купец не мог быть уверен, что его банк переживёт следующий кризис, он мог построить часовню. Если правитель не мог бесконечно расширять владения, он мог превратить свой двор в центр искусства. Если богатство уже не гарантировало места среди элиты, его можно было подтвердить покровительством артистам и учёным.
 
Культура становилась доказательством благородства. Да, Средневековье также тратило огромные средства на культуру. Соборы, университеты и замки требовали колоссальных ресурсов. Но эти вложения обычно имели очевидную практическую функцию: университет готовил специалистов, замок защищал владения, собор был религиозным и общественным центром.
 
Возрождение же гораздо выше подняло престиж самой гуманистической культуры. Хороший пример – Лоренцо Медичи. Он был банкиром, фактическим правителем Флоренции, покровителем искусств и поэтом. Как банкир он оказался посредственным, и при нём положение банка Медичи ухудшалось. Но меценатство придало его власти тот блеск, которого невозможно было добиться бухгалтерией. Банк Медичи исчез, а произведения, оплаченные его деньгами, остались.
 
Кризис не создал великих художников. Но он изменил стимулы тех, у кого ещё оставались деньги. Когда старые способы сохранить и преумножить богатство становились ненадёжными, культура превращалась в средство сохранить престиж, власть и память о себе.
 
Сегодня, когда состояния богатейших людей снова растут до невиданных масштабов, а богатство одного человека уже переваливало за триллион долларов, появляется вопрос: найдётся ли среди них новый Медичи?
 
Братья Гракхи

Фото: Флоренция, колыбель Возрождения