asshole.

жизнь чуи была проиграна с самого начала, — и разделить её со столь же неудачливым человеком осязалось хитро.

особенно — влюбиться в него, как в последнюю сволочь.

по ощущениям, всецело обоюдным, — будто бы волей случая наткнуться на потерявшегося щенка, который вместо благодарной ласки решает искусать протянутую руку до пунктирных шрамов.

оставаться наедине с дазаем было страшно, но остаться вовсе без него — кошмарно. на грани с задушенной истерией и зреющей катастрофой. считать долгие минуты и молиться, чтобы куранты не оказались часами судного дня.

но время неумолимо.

оказалось, дазай искристее смеётся в солнечные дни. чую тошнит от безоблачного неба.

«если я выстрелю в солнце, то пуля прошьёт твой живот».

в раздражённый ливень с пощёчинами шквалистого ветра они вдвоём сбегают на крышу, чтобы вымокнуть до нитки, — радикальный повод для сброшенной одежды.

но истинный шторм они всегда пережидают за запертой дверью: с одиночным источником тусклого света, с прерывистым дыханием, с ознобом, который сравним лишь с острым лезвием из глубин вечной мерзлоты.

с нежностью, что тише лишь жажды полюбить сильнее.

дыхание чуи плавно выравнивается, едва пальцы дазая сжимают его талию. голова опускается на плечо, — чуя знает, что дазай благодарно закрывает глаза, — и его волосы под щекой тёплые, будто сохранили накопленное тепло солнца.

аномально до смешного, как рядом с ним бесследно тает тревога, а любой страх становится побеждаемым.

на мягких лапах в голову чуи закрадывается мысль: проиграл ли он на самом деле?

«знаешь, тебе не нужно выпускать всю обойму, чтобы я тебя поцеловал».

чуя привык сдерживаться и терпеть: и боль, и удовольствие. дазай жутко
не любит, когда чуя молчит.

не любит, когда чуя ведёт себя тихо.

ведь ему, голодному до температур и запахов, жадному до тактильности и слов, необходим голос — практически как команда для собаки.

первые минуты чуя держится, сильно сглатывая и кусая губы, затем дазай первым начинает просить: «не молчи, пожалуйста». требовать: «дай мне услышать твой голос». дразнить: «если ты не расслабишься, мне придётся остановиться».

дазай терпеть не может тихого чую в сексе. ему страшно ошибиться, страшно поступить неверно, — ему нужно знать.

стойкость чуи, что обычно восхищает, начинает дазая раздражать, — и внутренний отсчёт начинает утекать до первой тональности. стоит погрузиться — глубже, методичнее, чуть грубее — в самовольное молчание, чуя сдаётся. достигает, рушится, переступает.

на смазанную грязную ругань. на рычащие резкие выдохи. на перетекающие по горлу стоны. на постыдные всхлипы, синхронные толчкам. в конце — триумфально для истосковавшегося и непримиримого — на вскрики до рассыпчатых букв.

дазай подводит его к сквернословию, к мольбам, к зову по имени на одной быстрой частоте. тянется провести языком по горлу, мягко вскрывая гортань, — потому что нужно ещё громче.

громче — мольбы, тише — признания.

чтобы бесконтрольная мокрая дрожь накрывала волной до сиплого шёпота и пересохших губ, — когда дазай влюблён до безумия, он сам трусливо выбирает молчание.

«держать стакан воды возле кровати?»
«иди... к чёрту».

дазай был тысячу раз близок к тому, чтобы не поймать слова, — но те не вырывались, даже закуй он их в цепи.

он глядел на чую и был близок, чтобы не поймать: «я хочу поцеловать тебя».

но слова склонны к мутации. склонны внезапно лопаться, будто воздушные шары, оставляя лишь цветные ошмётки на земле.

люди же склонны циклично возвращаться мыслями к тому, что спасает их от боли. незаметно вгрызаться зубами в мягкий край бумажного стакана, лишь бы спрятать страх.

глаза чуи были всего лишь глазами, волосы — всего лишь волосами, ладони — всего лишь ладонями, губы — всего лишь губами.

ничего примечательного, особенного, волшебного, — но весь он казался иной материей. подчиняющим струны реальности движениям своих пальцев, способным изгибать пространство слабым выдохом и крошить время реакцией зрачков.

скромная уязвимая оболочка, покрытая кратерами от ударов судьбы — это ли не идеал для смертоносной решимости?

дазай намеревался сказать «я хочу поцеловать тебя», но звучало «убей меня, если я не осмелюсь на это».

чем дальше от сердцевины — тем тишина гуще и нерушимее.

если бы дазай позволил оборвать свою жизнь, то только одному мальчику с непослушными рыжими волосами. пластично-медными, как провода, превосходно пропускающие ток.

дазай ждал тишины — вытаивал её, возможно, годами и тысячелетиями, — чтобы безвольно, почти поверженно, смотреть прямо чуе в лицо, не в силах шевельнуться, приказать мышцам сокращаться.

его сердце упрямо качало кровь, чтобы мозг насыщался, чтобы губы разомкнулись, — и он вновь хватал ртом воздух.

слова склонны мутировать — это ли не чудное предательство?

он осмелился признаться в другом, густо вытатуированном на ткани сознания. очень-очень громко — даже в молчании было слышно.

«только ты. раз и навсегда для меня — только ты. это всегда будешь ты».

о, существует ли вероятность, что похороны и прощание с «флагами» — последние моменты, когда чуя плакал? когда ещё мог заплакать, сжимая кулаки до зуда в костяшках, глядя строго вниз, в мокро-жгучее марево на полсантиметра от пола. плакал подле других людей, задыхаясь виной и стыдом, а все редкие разы позже — взаперти, не признаваясь, проглатывая клочья смеха и стекла.

один на один, ранением сквозь полую грудную клетку, когда дазай поделился с ним: «смерть не всегда означает конец», но разорванная рана была слишком свежа, чтобы чуя позволил своей боли срезонировать с чужой, тянущейся наружу сквозь кожу, а не замаскировал её под вспышку ярости. оставив лучевые ожоги: ладонью на скуле, губами на губах.

кто-то решил спрятаться в тени, пока не накопит свет. кто-то принял выбор бороться, пока требуется быть сильным.

«боль уйдёт, но ты останешься».

dark or light? event; окончен, и настало время подвести итоги! 🤍

огромное спасибо за ваш интерес и участие, — я честно не ожидал такого отклика, — за превосходные мысли и созданные тексты, с которыми я рекомендую познакомиться лично:

Ломать грудные клетки с хрустом отточенными ударами, вгрызаться зубами в кадык, словно в яблоко-сердце Мироздания, плоть вместе с материей рвётся, привкус металла остаётся на языке.

Он выдохнет вместе с сигаретным дымом тихое «ты невозможный», и этот хрип зависнет в воздухе между ними.

Найти свой старый плеер и воткнуть наушники. Вот и родной Петербург.

4:20. Эдик всегда просыпался рано. Слишком рано. Такой час и утром ещё сложно назвать.

один выстрел. простая, мать её, траектория. ствол прямо перед носом.

темнота. запах пороха, ржавчины и пота. сырой пол.

Когда-то я думал, что у нас может быть по-другому.

Слишком тихо. Слишком обнажённо, чтобы быть правдой.

В закусочной возле берега бармен рвёт глотку играя на гитаре. Рядышком на высоких стульях, подпевая, сидят пьяницы — на вид напоминающие пиратов Карибского моря— и громко подпевают.

ажурные синяки-камеи охватывали варикозными линиями всю кожу — от ступней до шеи. ему нравилось коленями подставляться под углы и локтями захватывать предметы пространства.

— я не думал, что мы встретимся вновь.
— поразительно. не знал, что ты умеешь думать.

Если вскрыть мое сознание, в его глубине будешь ты.

дождю сегодня не было конца.

🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍
вдохновение — шёпот на ухо, основная цель, главный ключ, и огромная благодарность каждому из вас за отпертые им двери. от моря до неба — вся любовь!

вы знаете? сегодня — ровно год с публикации моего русреала по соукоку. незаметно прошёл целый год, вау.

солидная часть меня, пожалуй, навсегда в этом тексте (хотя изначально это затевалось как рофл, а не исповедь)

если вы ещё не знакомы с этой историей, то она для вас. и пусть страхи никогда не смогут вас догнать 🌟

друзья, скромно напоминаю про ивент!

дедлайн продлевается до 14.08, — можете успеть принять участие. ссылки на тексты присылайте в комментарии к исходному посту 😖

после этого дня — после того, как чуя перенёс этот чёртов день, нереалистичный худший кошмар, — возможно, он больше никогда не хранил в своём доме оружие.

потому что однажды, вспоминая последние слова, улыбку альбатроса, утекающее тепло его руки, чуя ощутил, как легко приставить дуло заряженного пистолета к своей голове и спустить курок.

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ🤍 ;:🪶

писательский dark or light? event; от капитана.

итак, дорогие писатели, у вас есть два пути на выбор: тёмный или светлый, зла или добра. иначе говоря, любую из предложенных тем можно воплотить в текст с жанром ангст или флафф.

🪶 темы ивента:

«синяки на коже»
«замкнутое пространство»
«последний час»
«тот самый день»
«нарушенное обещание»
«первый поцелуй»

разве это всё? текст может обладать множеством форм, поэтому к темам прилагается челлендж, — как личное испытание себя.

🪶 форматы челленджа:

— обезличенный текст — полностью без имён персонажей;
— нехронологическое повествование;
— текст из коротких предложений (максимум семь слов);
— реверс характеров персонажей;
— персонаж, от лица которого идёт повествование, на самом деле лжёт.

! челлендж брать необязательно: можно просто написать по одной из тем.

! темы и форматы ивента можно выбирать и миксовать между собой как угодно. например: текст на тему «первый поцелуй» с реверсом характеров.

! основной пейринг ивента — соукоку, но строгого запрета на иные пейринги по фандому нет, рейтинг тоже без ограничений. запрещено использование ИИ и все вещи, оканчивающиеся на «-филия».

🪶 условия участия:

подписка на канал, репост данного поста в свой тгк (после этого можете отметиться в комментариях, что хотите принять участие)

в вашем посте обязательно оставьте ссылку на ивент: «dark or light event! от капитана» или «текст на ивент (ссылка на этот пост)».

ссылки на свои готовые тексты присылайте в комментарии под этот пост!

! дедлайн ивента — две недели, с сегодняшнего дня до 06.08.

все ваши тексты после окончания ивента будут опубликованы отдельным постом. фидбэк и взаимодействие гарантированы, желаю вдохновения! 🤍

«у меня есть секрет, чуя: я знаю тебя полностью. я наблюдаю, запоминаю, пробую, обжигаюсь, — так проходят годы, совместно и врозь. ты даже не представляешь.

я знаю тебя слишком хорошо, почти идеально: напряжение в твоих мышцах и взгляде, когда я окажусь максимально близко, глядя сверху. знаю, если стану шептать тебе в губы, касаясь их своими, но не целуя, у тебя собьётся дыхание, и ты неосознанно потянешься навстречу, словно страдая от безумной жажды.

ты будешь терпеть и сдерживаться, напрягать челюсть и закусывать губы, но обязательно обронишь стон — короткий, полный густого воздуха, — именно в момент, когда я войду в тебя. не станешь просить мягче и медленнее, но я сознательно опущусь до глубинной нежности, чтобы твои бёдра начали дрожать у меня под ладонями. твои холодные пальцы вопьются мне в рёбра, в лопатки, в плечи — с таким давлением, будто ты пытаешься удержаться на краю или оставить на моей коже напоминания следами царапин.

твоё дыхание станет рваться на лоскуты, ускорится резонанс стонов, но я сделаю всё, чтобы от шёпота моим именем ты дошёл до криков, а затем охрип; я не хочу слышать твой голос. ты с хрустом позвонков запрокинешь голову, раскрывая последнюю уязвимость моим звериным зубам, и я ощущу языком вкус каждого свежего кровоподтёка, а потом буду давить ладонью на твою шею, пока по твоим вискам бесконтрольно не потекут слёзы.

я не стану их вытирать, и ты не почувствуешь, как твоя базальтовая сила в моих руках становится хрустальной слабостью. как мои зачерствевшие маски рассыпаются в труху под касаниями твоих пальцев.

ты заставишь меня думать о любви на всех воссозданных языках, — как я думаю сейчас, в эту секунду, глядя тебе в спину. как думаю и представляю всегда, пока ты не обернёшься».

чуя оборачивается.

— эй, дазай, — хмурится и щёлкает пальцами перед лицом, игнорируя царапающую позвоночник дрожь, странную и горячую. — ты в порядке?

дазай медленно поднимает голову. кажется: взгляд на его губы — шаг на мину. детонация в замкнутом пространстве.

но чуя смотрит. до порезов на сетчатке, до ожоговых пятен на открытых участках кожи. режет на лоскуты все домыслы и сомнения одним лёгким наклоном головы. рыжие волосы прикрывают часть лица, — их нужно намотать на кулак, чтобы не мешали видеть.

наблюдать, запоминать и повторять.

пуговицы туго выходят из прорезей, — дазай расстёгивает воротник рубашки, манжеты. делает пробный шаг навстречу, и будто сквозь сетку прицела видит быстрое движение, которым чуя облизывает губы.

смотрит в зеркало жажды через его глаза.

— в порядке, — шёпотом из-за сухого жара в горле. — просто я хочу раскрыть тебе один секрет.

— и о чём ты мечтаешь?

в тоне дазая привычно сквозит игривая насмешка. будто: «ещё помнишь, как это делается?» или «давай, развесели меня».

его улыбку впору высекать хирургическим скальпелем. тревожно-режуще в животе, трудно дышать, щекотно векам.

полное ощущение, что крепко скованы руки и ласково завязаны глаза. подбородок сам вздёргивается вверх.

раньше чуе мечталось, — до тех пор, пока наивная надежда не сгнила в труху. до стен лаборатории, где мольбы не работали, и до окровавленного крыльца, на ступенях которого вера раскрошилась заодно с костями. обрушились города подреберья — каскадом, за десяток секунд, будто при восьмибалльном, — и образовавшаяся пыльная пустота научилась покрываться хитином боли.

так вышло.

вещи становятся несущественными, когда исчезают — вновь и вновь. когда всё ценное отбирают силой, проминая сомкнутые лопатки — вновь и вновь.

мечты — всего лишь воплощение недосягаемых желаний в погоне за выдуманным счастьем.

несбывшиеся мечты не перерождаются из пепла — они не феникс. несбывшиеся мечты выжигают человека изнутри, как росчерк молнии иссушает дерево, и идут к чёрту.

смешно мечтать о тёплом молоке, когда могильный холод и трупный шёпот ютятся стаей под кожей. смешно мечтать о цветных пластырях на запястьях, когда годами кровоточат созвездия ран. смешно мечтать о розовых очках, когда щёки горячо заливает кровь. смешно мечтать о колыбельной, когда кошмары змеями струятся под веки.

теория фальшивой реальности, квантового бессмертия: по всевозможным линиям параллелей все его клоны разодраны в клочья. карт-бланш на счастье не прописан по сценарию.

со связанными руками тоже можно бороться — за главную мутацию мечты.

он мечтает почувствовать себя живым обычным человеком. не роботом, не оружием, не монстром, не экспериментом.

человеком со страхами и желаниями.

в локтевой сгиб стреляет электрический разряд, отчего чуя вздрагивает, но на деле, — дазай с отрезвляющей мягкостью сжимает его предплечье пальцами. они как корни, проволока, шёлковые ленты, — но сбросить их не хочется. вцепиться крепче — в те же плечи — до боли в ногтях.

«в мечтах горько разочаровываться, — поэтому я так сильно боюсь разочароваться в тебе».

— я мечтаю, чтобы тебя наконец разобрала немота, — беззлобно отмахивается чуя, избегая устремлённого в свой профиль взгляда.

дазай усмехается — размыто. обижается — карикатурно. обнимает — внезапно.

но осторожное давление его рук на рёбра и поясницу успокаивает, приводит в себя, как лёгкое головокружение, словно это — всё, что было и будет спасительно. тугой узел из прочной тяжёлой резины, давно застрявший где-то аккурат между лёгкими, ослабевает.

легче. всего на несколько секунд, — но легче.

мелким прозрачным бисером начинает накрапывать дождь, — прогноз на «солнечно» опять солгал, — и в прохладной тишине становится по-человечески легче дышать.

и, то есть, хотите сказать, что дазай принёс чую в бессознательном состоянии прямо на порог к дому, где чудовищно убиты люди, что были чуе семьёй? и ушёл.

ПОГОДИ-КА.

«пора домой. они ждут меня. нужно предупредить их, нужно идти».

чуя думает только о «флагах», он рвётся спасти их, уже зная. он знает, но надеется, что это — просто сон. и распахивает дверь.

ранен? убит.

в подростковом возрасте у дазая в распоряжении была тысяча способов вывести чую из равновесия — намеренно или по неосторожности, — и одним из них была задротская зависимость.

дазай постоянно носился со своей потёртой консолью, по кругу перепроходил одни и те же уровни, — из динамиков звучали битые пиксели, дазай колотил экран, у чуи сжимались зубы.

«не умеешь мириться с поражением?»

промазать кнопки суперклеем, чтобы дазай вовсе от приставки не отлепился — как вариант. либо ненароком залить газировкой, как панель игрового автомата.

«ревнуешь меня к видеоигре?»

целью чуи, ироничнее даже — миссией, стало поставить дазая на место. из мести, от обиды, от раздражения, для удовольствия.

выполнение этой побочной миссии заняло несколько лет. на финальном этапе оказалось, что место дазая, которым чуя грезил, — под его ладонями, зубами и бёдрами. невыносимо жаркое, прошибающее разум, стягивающее мышцы.

награда в конце уровня оказывается чуть иной.

дазай дышит шумно и тяжело. стянутая до локтей рубашка неудобно сковывает его руки, лезвия лопаток сильно натягивают светлую кожу, словно нераскрывшиеся крылья, на краю рукава темнеют две маленькие капли крови.

взгляд цепляется за них, и фокус зрения распадается на крупицы.

«нет смысла стирать всю вещь ради незаметных капель».

чуя двигается осторожно, тугой узел в груди на вдохе спускается ниже живота, подпитывая жадную пульсацию.

дазай слегка поворачивает голову, упираясь щекой в постель, смотрит на чую через плечо — с мольбой, нетерпением, провокацией.

восхищение за гранью реальности, почти падение на колени, если бы чуя уже не упирался ими в матрас.

страх ошибиться блестит срезом гильотины, стремление всё сделать правильно загоняет занозы под челюсть.

«некоторые раны продолжают болеть, хотя давно перестали кровоточить».

тяжело не сорваться, почти безумие.

постыдно утратить рассудок от смазанных звуков — дыхания, шипения, трения тел, — ускоряющегося темпа, восхождения к катарсису.

дазай закусывает уголок подушки, выворачивает руку под живот, пытаясь к себе прикоснуться, но чуя перехватывает худое запястье — запрещает. очерчивает большим пальцем ямочку на пояснице, давит добела, и ведёт вверх по взмокшей спине — до крупных бусин шейных позвонков, крепкой хваткой в горячие волосы.

в огне чуя умудряется тонуть. заполнить лёгкие терпким воздухом, наглотаться стонами до жажды.

в чувстве столь ярком и разрушительном, что хочется содрать с себя кожу, проникнуть внутрь до сердцевины костей.

чтобы остановить это чувство, придётся остановить весь мир.

игра окончена, но проигравших нет.

— это мой подарок на день рождения? — дазай переворачивается на спину, дышит громко, губы алые.

самый закономерный вопрос после трёх оргазмов. невероятно. он — невероятный.

чуя закатывает глаза, героически встаёт с постели. кидает дазаю на голые бёдра коробку с новенькой игровой консолью — действительно подарком.

— серьёзно? — дазай с трогательной растерянностью поднимает взгляд, поддевая ногтями упаковку, и голос даёт трещину.

— в прошлом тебе нравилось, — чуя улыбается, потому что не может иначе. — не теряй сноровку.

дазай выглядит таким счастливым, что чуя ощущает кипящую дрожь где-то в животе. неловкую гордость — за решения, которые в итоге он принял правильно.

— сыграем? — подмигивает дазай, и на кончике языка у чуи формируется жгучее желание его поцеловать. порыву он подчиняется спустя секунду, собирая губами чужой смех, мягче сахарной ваты.

«сыграем», — но уже не в любовь. в ней нет нужды соревноваться.

исполнитель мафии — хладнокровный, с чужой кровью на рукавах пальто, — который возвращается домой, не зажигает свет, укутывается в плед и до раннего утра смотрит французские комедии; за час опустошает три кружки обжигающего сладкого чая, пытаясь согреть руки.

бывший исполнитель мафии, в шутку балансирующий на краю, который носит в карманах пачки кислого мармелада и хранит в сердце любовь к своему напарнику, — и ненависть к обратной стороне собственной тени.

они не говорят друг другу: «я люблю тебя». они проявляют любовь на иных языках.

чуя засыпает в липкой пустоте квартиры, — постель слишком широка для одиночества, — но просыпается от ладони дазая на своей груди. если сквозь сон потекут слёзы от усталости, не нужно будет прятать лицо и находить слова для ответов.

дазай обнажает шрамы под движения губ чуи, склоняет голову на ломаную линию плеча, — и вместе они молчат, пока не выровняется дыхание. нет нужды бежать, — ведь они выстоят, если стены карточного домика начнут рушиться в ураган.

боль — это тоже переменная.

солнцеликие одуванчики оборачиваются хрупким белым пухом. огонь засыпает в пепле.

безмерная вселенная сходится в одной точке, в мишени перекрестия вен — всегда кожа к коже. обхватить тонкое запястье пальцами, удержать крепче земной тверди, не позволить сорваться с орбиты.

это тепло важнее циркулирующей крови, важнее каждой спицы в колесе судьбы, важнее отражения солнечного света от граней осколков, — и растущая жажда этого тепла кратна частоте повторений.

главное человеческое чувство — полупрозрачный мотылёк в масштабах леса, — неподвластное рамкам, прутьям и цепям.

друг для друга они способны перекричать шёпотом любой страх: «всё хорошо, я рядом».

во фразе «любить нельзя ненавидеть» они твёрдо вычертят запятую после первого слова.

«даже умереть достойно не можешь?», — дазай произнёс, улыбаясь. чуя не сможет, как и ты, ведь вы всегда будете спасать друг друга.

шторм — это чёртово испытание.