чуя привык сдерживаться и терпеть: и боль, и удовольствие. дазай жутко
не любит, когда чуя молчит.

не любит, когда чуя ведёт себя тихо.

ведь ему, голодному до температур и запахов, жадному до тактильности и слов, необходим голос — практически как команда для собаки.

первые минуты чуя держится, сильно сглатывая и кусая губы, затем дазай первым начинает просить: «не молчи, пожалуйста». требовать: «дай мне услышать твой голос». дразнить: «если ты не расслабишься, мне придётся остановиться».

дазай терпеть не может тихого чую в сексе. ему страшно ошибиться, страшно поступить неверно, — ему нужно знать.

стойкость чуи, что обычно восхищает, начинает дазая раздражать, — и внутренний отсчёт начинает утекать до первой тональности. стоит погрузиться — глубже, методичнее, чуть грубее — в самовольное молчание, чуя сдаётся. достигает, рушится, переступает.

на смазанную грязную ругань. на рычащие резкие выдохи. на перетекающие по горлу стоны. на постыдные всхлипы, синхронные толчкам. в конце — триумфально для истосковавшегося и непримиримого — на вскрики до рассыпчатых букв.

дазай подводит его к сквернословию, к мольбам, к зову по имени на одной быстрой частоте. тянется провести языком по горлу, мягко вскрывая гортань, — потому что нужно ещё громче.

громче — мольбы, тише — признания.

чтобы бесконтрольная мокрая дрожь накрывала волной до сиплого шёпота и пересохших губ, — когда дазай влюблён до безумия, он сам трусливо выбирает молчание.

«держать стакан воды возле кровати?»
«иди... к чёрту».