жизнь чуи была проиграна с самого начала, — и разделить её со столь же неудачливым человеком осязалось хитро.

особенно — влюбиться в него, как в последнюю сволочь.

по ощущениям, всецело обоюдным, — будто бы волей случая наткнуться на потерявшегося щенка, который вместо благодарной ласки решает искусать протянутую руку до пунктирных шрамов.

оставаться наедине с дазаем было страшно, но остаться вовсе без него — кошмарно. на грани с задушенной истерией и зреющей катастрофой. считать долгие минуты и молиться, чтобы куранты не оказались часами судного дня.

но время неумолимо.

оказалось, дазай искристее смеётся в солнечные дни. чую тошнит от безоблачного неба.

«если я выстрелю в солнце, то пуля прошьёт твой живот».

в раздражённый ливень с пощёчинами шквалистого ветра они вдвоём сбегают на крышу, чтобы вымокнуть до нитки, — радикальный повод для сброшенной одежды.

но истинный шторм они всегда пережидают за запертой дверью: с одиночным источником тусклого света, с прерывистым дыханием, с ознобом, который сравним лишь с острым лезвием из глубин вечной мерзлоты.

с нежностью, что тише лишь жажды полюбить сильнее.

дыхание чуи плавно выравнивается, едва пальцы дазая сжимают его талию. голова опускается на плечо, — чуя знает, что дазай благодарно закрывает глаза, — и его волосы под щекой тёплые, будто сохранили накопленное тепло солнца.

аномально до смешного, как рядом с ним бесследно тает тревога, а любой страх становится побеждаемым.

на мягких лапах в голову чуи закрадывается мысль: проиграл ли он на самом деле?

«знаешь, тебе не нужно выпускать всю обойму, чтобы я тебя поцеловал».