дазай был тысячу раз близок к тому, чтобы не поймать слова, — но те не вырывались, даже закуй он их в цепи.

он глядел на чую и был близок, чтобы не поймать: «я хочу поцеловать тебя».

но слова склонны к мутации. склонны внезапно лопаться, будто воздушные шары, оставляя лишь цветные ошмётки на земле.

люди же склонны циклично возвращаться мыслями к тому, что спасает их от боли. незаметно вгрызаться зубами в мягкий край бумажного стакана, лишь бы спрятать страх.

глаза чуи были всего лишь глазами, волосы — всего лишь волосами, ладони — всего лишь ладонями, губы — всего лишь губами.

ничего примечательного, особенного, волшебного, — но весь он казался иной материей. подчиняющим струны реальности движениям своих пальцев, способным изгибать пространство слабым выдохом и крошить время реакцией зрачков.

скромная уязвимая оболочка, покрытая кратерами от ударов судьбы — это ли не идеал для смертоносной решимости?

дазай намеревался сказать «я хочу поцеловать тебя», но звучало «убей меня, если я не осмелюсь на это».

чем дальше от сердцевины — тем тишина гуще и нерушимее.

если бы дазай позволил оборвать свою жизнь, то только одному мальчику с непослушными рыжими волосами. пластично-медными, как провода, превосходно пропускающие ток.

дазай ждал тишины — вытаивал её, возможно, годами и тысячелетиями, — чтобы безвольно, почти поверженно, смотреть прямо чуе в лицо, не в силах шевельнуться, приказать мышцам сокращаться.

его сердце упрямо качало кровь, чтобы мозг насыщался, чтобы губы разомкнулись, — и он вновь хватал ртом воздух.

слова склонны мутировать — это ли не чудное предательство?

он осмелился признаться в другом, густо вытатуированном на ткани сознания. очень-очень громко — даже в молчании было слышно.

«только ты. раз и навсегда для меня — только ты. это всегда будешь ты».