dark or light event?
«нарушенное обещание»; «последний час»
дождю сегодня не было конца.
молния бьет где-то совсем рядом, по ощущениям — в жалком метре от промокшего насквозь тела, так и не познавшего человеческого тепла. сейчас мысли о нем казались чем-то, что можно было сравнить лишь с несбывшейся мечтой: нечто далекое, нечто желанное настолько, насколько можно было желать лишь снова сделать полноценный вдох функционирующими полноценно легкими.
как же глупо и удивительно одновременно — мечтать о чем-то подобном, ощущая, как к горлу подступает новая порция крови, места которой в грудной клетке вот-вот перестанет хватать.
как же наивно было хотя бы на секунду позволить себе подумать о том, что однажды он обязательно сможет приручить то, что приручить изначально было нельзя.
— ты… обещал.
Рюноске не хотел защищаться от человека, которому однажды пообещал защитить того от самого себя.
кровь прожигает легкие: она заливает ребра, обжигает кожу, смешиваясь с дождем, но настоящая боль прямо сейчас неподвижно стоит напротив него — смотрит так, что ни единую эмоцию невозможно было отличить. а может, виновата та самая рваная рана в грудной клетке? а может, вовсе и не дождь заливает сейчас его глаза, мешая посмотреть на собственную погибель в последний раз?
мечте — дню, когда они все еще могли что-то изменить — суждено умереть сегодня вместе с ним. день, который Акутагава, увы, не отмечал в календаре, но все же с нескончаемой надеждой ждал, отныне не ощущался, как лучи утреннего солнца: он пах кровью и металлом, а еще — дождем, пропитавшим светлый плащ насквозь.
Рюноске поверил ему тогда — в тот самый день, когда чужой взор на долю секунды перестал быть похожим на стекло. и еще один раз до этого. и, может быть, еще несколько раз, что были до.
Рюноске пришел сюда, чтобы поверить в Ацуши еще раз. Ацуши пришел сюда, чтобы убить Рюноске.
его шаги тяжелеют, когда он опускается в мешанину из мазута и рубиновой, судорожно тлеющей в холодной воде крови. ткань его плаща впитывает смерть Рюноске жадно, со всхлипом — с таким же, что едва не срывается с немеющих губ при виде собственного отражения в чужих глазах, пока мокрый бетон вытягивает последние остатки тепла из разорванной тигриным когтем груди.
Акутагава хотел бы поверить ему еще раз, но Ацуши забрал у него эту возможность. жалеет ли он об этом на самом деле? или же они оба позволили себе бесповоротно сойти с ума, так и не сумев отказаться от чего-то, что слишком сильно напоминало одержимость?
в окровавленных пальцах, сжимающих подбородок, не чувствуется и тени дрожи — лишь сухая, вымороженная уверенность, так сильно похожая на ту, что Рюноске невольно сравнил с неизлечимой болью еще при самой первой встрече на этой же чертовой крыше. он ощущает, как чужая хватка превращает бледнеющую кожу в синеющий синяк, заставляя запрокинуть голову навстречу падающим с неба свинцовым каплям, и из последних сил фокусирует взгляд, понимая, что сил сопротивляться больше нет — а может, он и вовсе этого не хотел. как скоро Ацуши в последний раз назовет его глупцом?
— ты слаб, — голосом Ацуши можно разрезать застывший воздух, настолько он ровный, чистый, лишенный привычного человеческого шума. — всегда был слишком слаб для этого мира, Рюноске.
взгляд янтарных глаз — зеркало, в котором Рюноске видит лишь собственное медленное расщепление. боль в пробитых легких отступает с каждой новой секундой, а говорить все тяжелее — но что тому было истинной виной?
каждый новый выдох дается с треском ломающегося льда. способность, когда-то бывшая единым целым с его душой, сейчас похожа на забытые на заброшенном причале истлевшие лоскуты; она бессильна перед тем, кому отдано добровольное право на убийство глупого, наивного хозяина, до последнего выбирающего верить кому угодно, но только не себе.