mélange musings || delannielle

«а разве нужен кто-то ещё?»

у меня не было ни единого шанса против улыбки панталоне, каюсь

а куда все уходят? у меня тут планы строятся вообще-то 😭

— смотри на меня. смотри, как умирает твоя последняя глупость, — он приближается настолько, что пахнущее озоном и кровью дыхание полностью перекрывает запах дождя. — ты мечтал о дне, когда тебе больше не нужно заслуживать чье-то право на жизнь? это он, Акутагава. я забираю у тебя эту обязанность.

прикосновение чужих губ накрывает Рюноске подобно обвалу, забирая последние крохи кислорода и лишая последней возможности дышать. вряд ли это поцелуй в привычном, людском понимании — лишь сухой, беспощадный захват; впечатывание одного существования в другое, которое уже вскоре действительно не будет иметь никакого смысла. медно-густая, соленая кровь переливается через смыкающиеся губы, затапливая подбородки обоих, и, возможно, это последнее, что Рюноске по-настоящему чувствует перед смертью — последнее, что напоминает ему о том, что он все еще был жив.

судорожный импульс заставляет дрожащие пальцы слепо впиться в чужое плечо — но не для защиты, вовсе нет; ради безумной попытки удержаться за собственного палача, как за единственную точку опоры во всем его мире, которой тот едва не стал. он отвечает на жестокость жалкой попыткой заставить запомнить себя, выдыхая в чужой рот все, что от него осталось напоследок: свою растоптанную веру, свое нарушенное обещание, всю нерастраченную, невостребованную нежность, которой так и не нашлось места под этим небом — и, к собственному удивлению, не чувствует ни капли сожаления, осознавая, что Ацуши свое обещание все-таки сдержал.

он хотел сказать так много.

— спасибо.

и это — единственное, что он в итоге успевает в принципе сказать.

тело оседает у чужих ног нечеловечески спокойно — гибель от рук того, кому он так бессмысленно и слепо доверился, в действительности становится долгожданным и единственным возможным милосердием.

в груди того, кто собственными руками пробил чужую, образовывается вакуум. чужая кровь отравляет его собственную — и все же, винить себя за то, что даже близко не было похоже на поцелуй, не получается отчего-то совсем.

— я соврал, — ветер заглушает слова, о которых он обязательно пожалеет после, осознав. — все это время слаб был я.

их одержимость принесла освобождение лишь одному из них — тому, кто все это время по-настоящему стремился к ней.

ошейник сдавливает шею сильнее, чем обычно.

дождю сегодня не было конца.

#зарисовка@melangemusings #shinsoukoku #sskk #bsd

dark or light event?
«нарушенное обещание»; «последний час»

дождю сегодня не было конца.

молния бьет где-то совсем рядом, по ощущениям — в жалком метре от промокшего насквозь тела, так и не познавшего человеческого тепла. сейчас мысли о нем казались чем-то, что можно было сравнить лишь с несбывшейся мечтой: нечто далекое, нечто желанное настолько, насколько можно было желать лишь снова сделать полноценный вдох функционирующими полноценно легкими.

как же глупо и удивительно одновременно — мечтать о чем-то подобном, ощущая, как к горлу подступает новая порция крови, места которой в грудной клетке вот-вот перестанет хватать.

как же наивно было хотя бы на секунду позволить себе подумать о том, что однажды он обязательно сможет приручить то, что приручить изначально было нельзя.

— ты… обещал.

Рюноске не хотел защищаться от человека, которому однажды пообещал защитить того от самого себя.

кровь прожигает легкие: она заливает ребра, обжигает кожу, смешиваясь с дождем, но настоящая боль прямо сейчас неподвижно стоит напротив него — смотрит так, что ни единую эмоцию невозможно было отличить. а может, виновата та самая рваная рана в грудной клетке? а может, вовсе и не дождь заливает сейчас его глаза, мешая посмотреть на собственную погибель в последний раз?

мечте — дню, когда они все еще могли что-то изменить — суждено умереть сегодня вместе с ним. день, который Акутагава, увы, не отмечал в календаре, но все же с нескончаемой надеждой ждал, отныне не ощущался, как лучи утреннего солнца: он пах кровью и металлом, а еще — дождем, пропитавшим светлый плащ насквозь.

Рюноске поверил ему тогда — в тот самый день, когда чужой взор на долю секунды перестал быть похожим на стекло. и еще один раз до этого. и, может быть, еще несколько раз, что были до.

Рюноске пришел сюда, чтобы поверить в Ацуши еще раз. Ацуши пришел сюда, чтобы убить Рюноске.

его шаги тяжелеют, когда он опускается в мешанину из мазута и рубиновой, судорожно тлеющей в холодной воде крови. ткань его плаща впитывает смерть Рюноске жадно, со всхлипом — с таким же, что едва не срывается с немеющих губ при виде собственного отражения в чужих глазах, пока мокрый бетон вытягивает последние остатки тепла из разорванной тигриным когтем груди.

Акутагава хотел бы поверить ему еще раз, но Ацуши забрал у него эту возможность. жалеет ли он об этом на самом деле? или же они оба позволили себе бесповоротно сойти с ума, так и не сумев отказаться от чего-то, что слишком сильно напоминало одержимость?

в окровавленных пальцах, сжимающих подбородок, не чувствуется и тени дрожи — лишь сухая, вымороженная уверенность, так сильно похожая на ту, что Рюноске невольно сравнил с неизлечимой болью еще при самой первой встрече на этой же чертовой крыше. он ощущает, как чужая хватка превращает бледнеющую кожу в синеющий синяк, заставляя запрокинуть голову навстречу падающим с неба свинцовым каплям, и из последних сил фокусирует взгляд, понимая, что сил сопротивляться больше нет — а может, он и вовсе этого не хотел. как скоро Ацуши в последний раз назовет его глупцом?

— ты слаб, — голосом Ацуши можно разрезать застывший воздух, настолько он ровный, чистый, лишенный привычного человеческого шума. — всегда был слишком слаб для этого мира, Рюноске.

взгляд янтарных глаз — зеркало, в котором Рюноске видит лишь собственное медленное расщепление. боль в пробитых легких отступает с каждой новой секундой, а говорить все тяжелее — но что тому было истинной виной?

каждый новый выдох дается с треском ломающегося льда. способность, когда-то бывшая единым целым с его душой, сейчас похожа на забытые на заброшенном причале истлевшие лоскуты; она бессильна перед тем, кому отдано добровольное право на убийство глупого, наивного хозяина, до последнего выбирающего верить кому угодно, но только не себе.

это я сижу и думаю о том, стоит ли мне потихонечку добавлять в список фандомов Геншин Импакт (я играю чуть больше месяца и по ощущениям знаю ровно ничего)…

расскажите в комментариях, какие у вас любимые персонажи и пейринги

в честь дня рождения моей подруги даны решила сделать перевод этого милого комикса, на публикацию которого мне дала добро прекрасная художница (@cocoa.wdsis)!!

а у меня сегодня День Рождения 🫶 первый в этом небольшом, но очень уютном канале!!

много писать не особо хочу, так что просто скажу спасибо каждому, кто тут сидит и ценит мое творчество, пусть в последнее время оно появляется тут немного реже. с каждым годом жизнь все сумасброднее, а планировать что-то все сложнее, но я буду исправляться и радовать вас и дальше, ведь желание писать очень вряд ли кто-то у меня отберет! 🦸‍♂️

лучший подарок — распространение творчества, так что даю вам навигацию, в которой перечислены фандомы, контент по которым здесь будет писаться и планироваться, а еще хэштеги, по которым я пишу и буду писать чаще всего:

🤩#зарисовка@melangemusings

🤩#хэд@melangemusings

🤩#мысли@melangemusings

при желании можете порепостить этот пост!! а еще помочь поднять уровень канала для красивеньких реакций.

всем спасибо и всех люблю, спасибо за ваше присутствие и обратную связь. для меня, как для владельца канала, это бесконечно ценно 🫶 обняла!

рандомно захотелось спросить 🧐

как вы относитесь к пейрингу Тачихара/Чуя?

🤩

Ацуши, вопреки всем ожиданиям, не спорит с ним — лишь молча завязывает узел на повязке с особой, почти священной аккуратностью. хотел ли бы Акутагава знать, о чем он думает на самом деле? чувствует ли он себя обязанным, как и всегда?

странное чувство, которое сам Акутагава списывает на безысходность, гложет его так же сильно, как самого Рюноске, или это он уже давно и окончательно сошел с ума?

— пусть так, — внезапно подает голос Ацуши, все еще не поднимая глаз. а после произносит что-то, что заставляет Акутагаву шумно, почти болезненно вздохнуть: — но если мне суждено погибнуть в этом апокалипсисе, я хочу, чтобы рядом был кто-то, кто помнит, как меня зовут. кто-то, кто запомнит, если…

— замолчи.

«придурок» так и остается невысказанным вслух.

вдох. он медленно протягивает руку, пальцами касаясь светлых, спутавшихся волос; мимолетное, почти невесомое движение, в котором сквозила горечь признания — он никогда не умел просить о тепле, но сейчас, в этом разрушенном убежище, он нуждался в этом касании больше, чем в еде или воздухе.

— Дазай-сан всегда говорил, что ты слишком мягкосердечен для этого мира, — тихо произносит Рюноске, чувствуя непрошенную горечь на языке. — если бы он видел нас сейчас... двух побитых собак, которые греют друг друга в развалинах библиотеки…

— он бы посмеялся, — горько усмехается Ацуши, перебираясь ближе и садясь рядом. плечо почти робко прижимается к плечу. — или сказал бы, что это был его план с самого начала. ты скучаешь по нему?

за стенами убежища поднимается ветер, усиливая запах пепла. но здесь, — в их крошечном, но слишком нужном островке остаточного тепла, — пахло лишь спиртом.

и, возможно, немного желанием жить.

— я скучаю по определенности, — наконец признается он. — по миру, где у каждого был свой путь. сейчас... есть только ты. и этот подвал. иногда мне кажется, что я забыл, как звучит мой собственный голос, пока ты не начинаешь говорить.

проходит несколько секунд, прежде чем он чувствует на собственном плече вес чужой головы.

— тогда говори со мной, — шепчет Ацуши. — пока мы здесь, пока мы дышим… мы существуем. и пока ты здесь, я знаю, куда мне идти, даже если путь ведет в никуда.

на это уходят минуты — но ощущения говорят ему, что проходят часы. минута на то, чтобы Рюноске, проглотив разъедающий горло ком, разжал пальцы левой руки; еще одна — на то, чтобы он, пытаясь скрыть в них дрожь, позволил костяшкам соприкоснуться с костяшками пальцев сидящего рядом с ним человека.

еще одна минута уходит на запоздалое осознание того, что его пальцы внезапно перестают мерзнуть, переплетясь в какой-то момент в замок с пальцами Ацуши и замирая в таком положении.

— не хочу спать, — спешно произносит он, даже не пытаясь отсчитать удары беспокойно бьющегося сердца. — послежу за входом пока. сегодня ночь будет долгой.

в помещении воцаряется та самая тишина.

— тогда завтрашний рассвет будет еще прекраснее.

и теперь она звучит по-настоящему нужной.

#зарисовка@melangemusings #bsd #sskkk #shinsoukoku

(🤩🤩);; apocalypse!au

мир за пределами их убежища давно превратился в серую, безмолвную гравюру, где пепел оседал на руинах некогда цветущей Йокогамы, словно снег на могильных плитах. здесь, в подвале старой библиотеки, воздух был пропитан пылью и запахом их общего, вынужденного одиночества — после обрушившегося неба, в те самые часы, когда все вокруг горело и рушилось, они навсегда потеряли след своих людей: тех, кто был для них единственным мостом между их ярким прошлым и нынешним мертвенно-бледным кошмаром.

потеря — первая, но наверняка не последняя, — вырвала почву из-под их ног. заставила их, чувствующих друг в друге лишь ненависть, сцепиться друг в друга в черной пучине выживания — а чуть позже, так же внезапно для них обоих, обрести новую, несвойственную для этого сосуществования тишину, что сопровождала их уже который день подряд.

дверь, приваленная тяжелой балкой, со скрипом поддалась, впуская внутрь полоску белого света. Акутагава зашел в помещение, не издавая ни звука — его одежда, пропитанная гарью и дорожной пылью, выглядела так же потрепанно, как он сам. он тяжело прислоняется к стене, сбрасывая на пол найденную в заброшенном магазине сумку, а после открывает подернутые пеленой недосыпа глаза.

светловолосая голова, спрятавшаяся под черным пальто, приподнимается незамедлительно. при виде знакомого лица его собственное, — осунувшееся, бледное, с темными тенями под глазами, — внезапно озаряется слабой, почти призрачной улыбкой.

— привет, — шепчет он. большие глаза скользят по казавшейся еще более болезненной в сумерках подвала фигуре. — сегодня снаружи было слишком тихо. я думал, ты уже не вернешься.

Акутагава молчит, дыша тяжело, как и всегда — думает о том, что он, блять, прошел через столько дерьма, что само его присутствие здесь теперь казалось чем-то вроде акта великого, почти безумного упрямства.

— ты, кажется, слово перепутал. правильнее было сказать «надеялся».

уголок чужих губ дергается.

— тебе лучше знать.

заметив, как в следующую секунду мышцы бледного лица искажаются в чем-то, слишком напоминающем боль, а ладонь непроизвольно прижимается к худощавому боку, Накаджима чувствует, как организм окончательно отбрасывает остатки сна. он поднимается с места, чувствуя, как ноют мышцы, и делает шаг вперед.

— ты опять ранен, — не вопрос — скорее, констатация того самого болезненного договора, который они заключили между собой в тот день, когда поняли, что остались вдвоем. — сядь. дай мне посмотреть.

Акутагава глухо кашляет, оседая на пол. «у меня нет выбора», пытается он убедить себя — но в момент, когда его пальцы, подрагивая от холода и истощения, расстегивают пряжки на груди, обнажая глубокую ссадину, а Ацуши молча опускается перед ним на колени, его сердце почему-то в очередной раз пропускает удар.

вероятно, потому, что в этих руках, еще совсем недавно державших оружие, сейчас не было ни капли прежнего сопротивления — только пугающая, отчаянная нежность.

— когда умудрился? — спрашивает Ацуши, доставая остатки антисептика из жестяной коробки. — я же говорил, что у старого порта опасно даже днем. к тому же ты…

— там были консервы, — сухо отвечает Рюноске, глядя куда угодно, но только не на него. — если бы я не пошел, мы бы не ели до конца недели. не строй из себя святого. тебе ведь тоже хочется жить.

— я не святой, — обманчиво тонкие пальцы осторожно смачивают кусок ткани в антисептике. когда та касается краев раны, Акутагава вздрагивает, стиснув зубы, чтобы не издать ни звука. — я просто хочу, чтобы ты был цел. хотя бы до утра.

— глупость, — выдыхает хрипло, но его ладонь, лежавшая на колене, медленно сжимается, едва заметно касаясь чужой руки. — мы оба знаем, что завтрашний день — это лишь иллюзия.

с первым днем месяца гордости, мои хорошие 🌈

знаете, июнь для меня — это всегда про свет. про тот самый внутренний свет, который мы иногда прячем даже от самих себя, потому что кажется: не поймут, не примут, осудят. но это лето, этот месяц даны нам не для того, чтобы молчать — они даны, чтобы наконец дать нам расправить плечи. дать говорить, любить и гордиться теми, кто любит нас в ответ.

быть частью лгбтк+ коммьюнити — это не громкий лозунг, а тихое, ежедневное мужество. просыпаться и выбирать правду, даже когда страшно. обнимать тех, кого любишь, без оглядки. нести свою уникальность как факел и не бояться, что его задует чье-то равнодушие и жестокость.

просто помните: ваша любовь, ваша идентичность и ваш путь священны. и никто не в силах этого у вас отнять. вы пришли в этот мир целостными и правильными, и точка.

я желаю всем нам теплого, счастливого месяца. больше улыбок, больше нежности, больше объятий. пусть все задуманное случится, а внутри вас всегда, не только в этом июне, будет мир. мы достойны этого как никто другой 💕

в видео, к сожалению, не поместились все мои любимые пейринги, а потому предлагаю в комментариях поделиться вашими любимыми квир-шипами в честь нашего с вами месяца 🫶