Настигло

Если вы когда-либо боялись за свою жизнь, будь то взросление в насильственной среде, природная катастрофа, зашедшая далеко шутка подростков, война — у вас есть универсальный базис для понимания страха смерти, в том числе под обстрелом.


Если вы когда-либо чувствовали себя маленьким и беспомощным перед ужасной уничтожающей силой, будь то пьяный насильственный отец, серьезная автокатастрофа, бандитские разборки или стена артиллерийского огня — у вас есть универсальный базис для понимания, как рушится мир в травматическом переживании и как токсический стресс влияет на тело.


Если вы когда-либо теряли что-то очень важное, будь то ваша распавшаяся в детском саду семья и пропавшая мать, ваш покинутый дом с любимой скатертью и шторами, ваш погибший близкий человек или ваши мечты о будущем — у вас есть универсальный базис для понимания чувства утраты и горя.


Может показаться, что различается объективно измеряемый урон. Но какой смысл его измерять, если мы воспринимаем нашу реальность опосредованно нашей нервной системой. Именно ее чувствительность или притупленность, травмированность или урегулированность, скорость обработки и другие особенности (а также наличие заболеваний, социальной поддержки и глубоких поддерживающих отношений) определяют действительную степень переживаемого страдания. А больше, кроме этого переживания, ничего и нет.


Медицина фиксирует огромное влияние субъективного: развитие ПТСР предсказывается, в первую очередь, не силой травматического события — а субъективным переживанием ужаса и беспомощности, которые могут появиться в на первый взгляд «не таком уж жестком» эпизоде. А главный фактор, который увеличивает вероятность развития ПТСР — снова не масштабность насильственного события самого, а плотность предыдущей травматической биографии (сколько травматического воздействия уже приняла на себя нервная система человека с детства).


Я точно знаю, что есть люди в безопасных местах, которые страдают сильнее меня в месте более опасном, с точки зрения того, как они ощущают силу давления, в какой степени они парализованы и насколько интенсивна их боль. Потому что у нас нет никакой другой реальности, кроме той, которую мы переживаем. Мы не выстраиваемся в объективную иерархию — мы сложнее этого.


Когда мы встречаемся, каждый из нас как будто находится в своём пузыре восприятия. Каждая нервная система видит свой сон об этой реальности. Нам ничего не даст измерение столба, в который два разных человека врезались, если мы не собираемся спросить у каждого из них, чувствуют ли они боль от удара в голове.


Каково мне слушать о страданиях людей? Обычно — больно, о чем бы ни шла речь. Потому что я знаю, что такое страдание вообще. И я со-страдаю любому страданию.


Предлагаю вам попробовать сделать то же. Сфокусируйтесь не на том, чем мы отличаемся в своей уникальности. Сфокусируйтесь на общем: все мы живые, все мы боимся смерти, все мы [как-то] страдаем. И на базе этого универсального опыта всего живого мы нам доступно со-страданию: вчувствование в универсальный опыт живого испуганного болью и смертью существа — в страдание.


Тут важно включить себя в общее множество и посмотреть с состраданием на самих себя и свою нервную систему — просто как на нечто живое в общем потоке барахтающихся существ.


Мне кажется, тут нужны не выводы.


Сострадание — это практика отношения. Это опыт, который накапливается и со временем меняет восприятие. Практику можно объяснять сколько угодно, но она работает, только если ее практиковать.

Попробуйте. Расскажите, что получилось.

Неизмеримость страдания

«Каково тебе слушать о моих проблемах, когда ты под обстрелами, а у меня всего лишь...» — такой вопрос часто задают мне клиенты, живущие в странах, где нет войны. Я понимаю его интеллектуально, но он всё равно меня удивляет. Разве можно измерить страдание и определить его ранг и относиться как-то по-разному в зависимости от положения в иерархии?

Но в дискуссиях под прошлым постом тема сравнений размеров страданий оказалась весомой. Давайте обсудим!


Многие рассуждали о том, почему не комментируют и не пишут в личку, встречая опыт людей на войне. Писали, что когда сталкиваются с этим тяжелым опытом, то сами переживают душевные муки, которые могли бы выразить, — но они мол так малы по сравнению с тем горем, к которому хочется обратиться, что стыдно сказать что-либо вслух.


Другие упрекают меня в том, что я преувеличиваю свои чувства, ведь мои страдания не сравнятся с теми, что испытывают военные на передовой и в плену, как я могу чувствовать и выражать так много горя?


Третьи вообще замирают в ощущении отсутствия права на какие-либо чувства в тени тех ужасов, которые творятся с другими людьми.


Для меня в этой дискуссии стала вырисовываться какая-то общественная Пирамида Страдания, где каждому важно точно измерить количество своего горя и занять верное место в иерархии, на каждой из ступеней которой позволено определенным образом чувствовать, выражаться и проявлять себя.


Я вполне понимаю стремление к упорядочиванию и иерархии: у многих людей есть психологическая потребность в такой структуре и внутреннем ощущении порядка. Это помогает справляться с хаосом чувств и ощущений и даёт ориентиры тогда, когда опираться на свои ощущения по какой-то причине сложно.


Но мне самой не близки иерархии эмоциональной уместности. Для меня человек — существо в первую очередь не социальное, а психическое. А психика — это хотя и спонтанно структурированный, но хаос. Эта природа во всей её фрактальности. Течение опыта, которому невозможно приказать и дать инструкцию.


Этот удивительный мир субъективного переживания — неискоренимая правда, хотя и правда субъективности. Мы чувствуем то, что мы чувствуем — и это конечная реальность нашего опыта, встраивается ли она в чужие правила и наши убеждения или нет.


Но самое интересное тут — это парадокс уникальности и универсальности. Каждый из нас — уникальная точка в пространственно-временном континууме. Нет такого же отпечатка пальца, такой же сетчатки глаза и рисунка мозговых извилин, как у тебя. И так же нет такой же жизни и опыта — чисто математически это невозможно. Говоря строго, мы не можем познать и понять опыт другого человека в его полноте.


При этом уникальное переживание каждого из нас строится на универсальной биологической архитектуре нервной системы. Мы извлекаем субъективный опыт из биологического существования одним способом.


Стресс имеет один механизм у крота, кота, ребенка, взрослого, мужчины, женщины и многогендерного фурри. Разбитое сердце отражается в болевых узлах мозга одинаково у подростка и старика, чернокожего и белокожего, богатого и бедного. Страх отвержения одинаков на любом языке мира.


Всё живое желает жить. Всё живое боится смерти. Всё живое страдает — и страдает одинаково по своей природе.

⬇️

Да и кому нужна оригинальность в этом вопросе? Вы же не мотивационное письмо для поступления в Стэнфорд пишете. У каждой коммуникации есть своя цель. И когда ваша цель — контакт, искренний контакт с другим человеком, то вам не нужно быть оригинальными. Вам нужно быть искренними.

Да, конечно, в контакте приходится быть уязвимыми. Это значит — искренне ответить и рисковать, что тебя не поймут или поймут как-то не так.

Но позвольте! Во-первых, это есть в любом искреннем контакте, в любых отношениях. И из этих отношений комментарии блогеру — это вообще не самая уязвимая интеракция в вашей жизни. А во-вторых, блогер (я тоисть) только что вывернулся перед вами наизнанку, как в анатомическом театре, и несколько истекает кровью в надежде на какой-то ответный мув. Я думаю, вы сможете пережить в ответ этой вывороченности свою легкую неловкость, если что.

Я лично принимаю любые формы искреннего взаимодействия. Бросьте в меня камень тот, кому я насрала в личку или в комменты за искреннюю попытку выразить сопереживание!

С некоторыми людьми мы вырабатываем свой язык, и это делает нас ближе. Например, кто-то пишет: «У меня нет слов, только матерные». А я и говорю: а давайте вы их все пишите, что на ум приходят — и вот кто-то мне ужасную матерщину регулярно в ответ на пиздец присылает — а я чувствую удовлетворение, потому что в этих ругательствах есть эмоциональная энергия, которая меня поддерживает.

Одна моя подруга сказала, что никогда не знает, что сказать, но ей как будто хочется просто побыть рядом, когда у меня идут обстрелы. Я ей и предложила: а ты пиши просто «я тут», и я тоже буду представлять, что ты рядом. Меня это тоже поддерживает.

Контакт — это всегда творчество. Творчество одновременно не ищет уместности и не боится банальности, потому что сконцентрировано не на себе, а на цели выражения невыразимого и контакта с Другим.

Не молчите, когда «нечего сказать», иначе ваша ошарашенность и сопричастность превращаются соцсетями в безразличие.

P.S. Конечно, люди бывают разные. Некоторые действительно могут быть реактивными на стрессе, после бессонных ночей и длительного страха за свою жизнь. Так что вот вам напоследок одни из самых универсальных слов, которые, как мне кажутся, зайдут практически всем и вряд ли вызовут негатив.

— Как ты?
— Читаю новости, думаю о тебе.
— Пиздец, конечно. Обнимаю [, если можно].

Почему не стоит молчать, когда «нет слов»

Чем хуёвее обстоятельства и тяжелее эмоции я описываю — тем выше вероятность, что в комментариях и в личке воцарится гробовая тишина. Я сначала думала, что это блядские алгоритмы всё гасят, а потом поняла, что это делаете вы!

Я просто однажды честно написала в сториз, что молчание после того, как я делюсь чем-то довольно откровенным и болезненным, переживать довольно непросто. И что если вы тут — то напишите уже в комментариях к посту или в личку хотя бы что-то. Я тогда предложила на выбор: можно использовать любые матерные конструкции или просто написать, что вы не знаете, что сказать.
И небеса разверзлись, так сказать.

За несколько часов мне пришли сотни сообщений и комментариев примерно с одним посылом: я слежу, я переживаю, для меня всё это очень важно — но у меня нет слов, я не знаю, что сказать.

Люди писали о том, что все слова кажутся какими-то неуместными. Или им кажется, что они пишут какую-то банальщину. Или начинают прокручивать в голове воображаемый диалог: ну вот спрошу я, как ты там, — ну ясно же, что хуево, — и что это за разговор тогда? И всё в таком духе.

И я всем отвечала примерно одно и то же. Что вот эти слова — «у меня нет слов» и «не знаю, что сказать», очевидно, и выражают то, что хочется сказать. Это ведь вполне выражает какое-то отношение и чувство, правда? Возможно, для него просто нет слова точнее — и это и есть ТЕ САМЫЕ слова? Мне кажется, нам тут стоит чуть больше доверять своим ощущениям и стараться передать именно их, а не выдумать что-то эдакое.

Представляете, если бы мы так относились к любовной лирике? «Во всех книгах в мире нет таких слов, чтобы описать мою любовь к тебе» — ну чего же я буду такое писать, раз нет слов, надо же что-то уместное! Представляю, что бы осталось от поэзии, если бы все писали только «правильные и уместные» вещи друг другу!

По-моему, единственное, что тут неуместно — это пиздецовая перемалывающая жизни десятков и сотен тысяч людей война. Именно в ней проблема, а не в ваших словах или недостаточной оригинальности. Война — это экстремальный опыт. Для экстремального опыта не существует уместных и правильных слов. Для него существует крик, плач, стон, ахуй, матерные ругательства, нечленораздельные проклятия и ещё испепеляюще чёрный юмор.

⬇️

От моих текстов невозможно оторваться, даже если они делают больно, — так говорят читатели.

Я не училась на криейтив райтингах, не обучалась специальным приемам письма. (“Оно и видно какбэ”, — думаю я каждый раз, обсуждая свои тексты с английским тьютором-литературоведом, не в силах ответить на его вопросы о приёмах и жанрах).

Всю жизнь я оттачивала три вещи (и только одна из них связана непосредственно с письмом).

Первое — это наблюдательность и умение вчувствоваться в окружающий мир и себя. Моя жизнь к этому предрасполагала: я росла в 90-е и 2000-е, когда взрослые пропадали на работах, а высокоскоростного интернета ещё не было. Жила далеко от школы и часто болела. То есть регулярно томилась в одиночестве. Затем появилась философия, психология, медитация — и другие способы медленно наблюдать за жизнью.

Сейчас я знаю, что чувствительность можно развивать в любом возрасте: как с точки зрения науки, так и на своем опыте.

Второе — это честность и любопытство ко всему, что во мне происходит. Высокая чувствительность обязывает быть честной с самой собой — или страдать от неконгруэнтности. Эта установка дает прекрасную исследовательскую позицию, в которой ты не станешь притаскивать факты под свои желания и страх посмотреть правде в глаза.

Честность о самом сокровенном — то, чего так не хватает читателям в мире постоянного перформанса.

Третье — это попытка быть точной в передаче своих ощущений и наблюдений. Именно из этой потребности происходят приёмы, которые я использую: игра с ритмом и стилистикой языка, образность и аналитичность, выдумывание новых слов. Техника у меня рождается из содержательной потребности — и чаще всего я даже и не осознаю, как она называется. Мой арт-критик (на которого я однажды училась) не включается в процессе творчества — это работа для других людей, не для меня, спосебо.

В результате я создаю уникальные тексты, потому что моё переживание универсальных человеческих опытов математически уникально (нет никого в той же точки времени и пространства) — и эта уникальность довольно точно выражена. Да, многим мои тексты слишком длинные, сложные, болезненные или неровные — но именно это делает их любимыми для других.

Поэтому в своих писательских группах я делаю акцент на самоисследование, понимание своих творческих процессов и поиск внутреннего писательского голоса, а не технику письма. Техника наработается и изменится тысячу раз. Умение доверять своему восприятию и осознавать творческий процесс — останется при любых раскладах.

Это я к тому, что у меня осталось одно место в русскоязычную группу глубокой писательской рефлексии Текстонавтика. Поскольку участницы у нас со всего мира, делаю оговорку: мы говорим в группе на русском, а вы пишете на каком хотите, если готовы к переводу вашего текста и обсуждению на русском.

В течение трех месяцев мы будем погружаться в ваш творческий процесс и сообща исследовать вашу писательскую уникальность. Группа подходит тем, кто имеет опыт написания текстов, но не решается продвинуться на новый уровень: писать регулярно, начать публиковать тексты, решиться создать что-то цельное и с полным правом назвать себя писательницей [в процессе становления, если хотите].

После группы в будете смелее писать «от себя», перестанете бояться написать что-то «не то», узнаете о своих ведущих творческих потребностях и мотивации и будете органичнее чувствовать себя в статусе писательницы. А ещё после группы у вас останется десяток искренних текстов!

Воскресенья, с 19 до 21 по Киеву, старт 8 ноября. В группе всего 5 человек. Одна двухчасовая встреча стоит 70$ (280$ за месяц, 840$ за полный курс, можно оплачивать частями). Чтобы присоединиться, заполните анкету (если вам не подходит 8 ноября, всё равно оставьте заявку, я напишу вам, когда буду собирать следующий поток в 2027).

Это уже третий поток Текстонавтики, и я с нетерпением жду нашего общего творческого процесса, потому что уже знаю, как сильно вы меня вдохновляете своими писательскими погружениями!

Кругом слабо вибрировала тишина. Выцветшие на солнце мелкие кудри Илии развевались на ветру, пока он обходил разморенных англичанок, застенчивых нидерландок, вежливую индийскую пару и громких итальянцев с заныканным в сумке-холодильнике вином — они обсуждали работу, цены и путешествия.

Я сидела на носу корабля одна. Мне не нужно было пить, чтобы быть пьяной.

Вода озера была такой плотной, будто затягивала корабль в себя – и меня вместе с ним. Свесившись с палубы, я разглядывала бурную жизнь озера: водоросли, маленькие насекомые, торчащие над поверхность водяные растения и птицы, птицы, птицы.

Я думала: боже мой, а ведь можно же жить прямо здесь и никогда не слышать ничего громче ветра в ивах и стрекотания цикад перед дождем. Танцевать с Дарой по утрам, если меня возьмут работать официанткой. Или вот замечательная работа экскурсовода, как у Славка: я могу выучить столько всего об этом месте и так хорошо презентовать — зря я что ли из актерской семьи?

Затеряться в горах в маленьких домиках, которые видно только с самолёта. Раствориться в окружающем пейзаже. Может быть, полоть огород на досуге. Посадить розмарин: он здесь растёт прямо под открытым небом... Пока мы медленно скользили обратно к берегу, в моей голове пролетала моя альтернативная жизнь

На обратном пути я смотрела в окно микроавтобусе на мелькающие в синем небе горы с крутыми обрывами и перебирала в голове сокровища этого чудесного дня, как ребёнок в руке — свои находки: дырявый камень, черное перо, перламутровую ракушку и кусок проволоки цвета морской волны.

Как вдруг слышу: щелчок! — будто где-то внутри лопнула струна.

«Война!» — меня будто ошпарило ударом хлыста.

Я вдруг одновременно осознала три вещи, одна другой хуже:

1 Война со всеми её ужасами существует и продолжается.
2 На несколько часов я совершенно забыла о ней.
3 Мне было очень хорошо в эти часы.

Я не знаю, какая из них шокировала меня сильнее. Все три оказались по-своему болезненными и дали мне тройным ударом под дых.

Помнить о войне всё время — это постоянное давление. Но если о ней вдруг совершенно забыть и потом вспомнить — она обрушивается на тебя всем своим весом. Как будто бы за секунду воспринимаешь разом все ужасы, которые до этого дозированно и регулярно вливали в вену больше 4 лет. Как пережить укол адреналина с чёрным дёгтем в самое сердце.

В прошлых текстах я писала о том, как двоилась реальность моего тела с его травматическими реакциями. На этот раз я переживала раздвоение внешнего мира и себя в нём: есть мир, в котором нет войны и можно забыть о ней; а есть мир, в котором война — единственная реальность. Как это возможно?!

Более того. Есть я, которая живёт войной. Я, единственный смысл жизни которой, — быть свидетелем человеческой катастрофы. Но я могу не жить войной и не быть свидетелем — и не исчезнуть? Это шокирует. Это возмущает. Приводит в отчаяние. Вносит путаницу. Ставит множество неудобных вопросов, на которые нет ответа.

Кто я, когда я не помню о войне? Кто же я без неё? И что это за самозабвенная упоённая счастливость? Счастливость, которую невозможно было помыслить все эти годы.

В таком противоречивом состоянии я закончила этот день 16 июля. День, в который я забыла о войне.

День, в который я забыла о войне

Охрипший двухметровый экскурсовод Славко крикнул: «Скадар лейк!» и повёл меня и ещё десяток англоязычных путешественников в чёрный микроавтобус.

— Вер а ю фром? — он решил познакомиться.
— Айм фром Юкрейн, — сказала я. Славко расспросил меня про войну и в назидание рассказал историю пары россиянина и украинки, которые успели в 2022 выехать из Украины, но у каждого из них родственники в опасности: одни в России, другие в Украине.
— Имэджин! — подвёл он итог.

Я поохала и не стала рассказывать, что мы тоже живём так: россиянка и украинец — под обстрелами, каждый со своим багажом пиздеца, прилагающегося к паспорту. Только выезжать мы и не собирались: у нас после начала вторжения отходила в мир иной бабушка, за которой мы ухаживали, считая ракеты, шахеды, укутывая её в слои пуховых платков во время зимних отключений электричества… И я не видела своих близких почти пять лет.

Вот лучшая подруга сидит рядом на соседнем сидении микроавтобуса. Мы дружим 25 лет. Я увиделась с ней впервые за 4,5 года только теперь.

Никогда не забуду, как настроженно она смотрела на меня. «Ты так изменилась, — читалось в этом взгляде. — Кто ты? Чего я о тебе не знаю? Чего я не хочу о тебе знать?». В её большие карие глаза я смотрелась, как в волшебное зеркало, которое с ужасом отражает всю ту хлюпающую кровавую бездну, которую я уже привыкла носить в себе, не замечая. «Ты больше не поёшь, — говорит она мне. — Раньше ты всё время что-то пела». Я пела? Да, наверное… Не помню.

Всё это я не сказала Славку. А он не сказал мне, как он жил во время югославских войн, воевали ли его близкие и кто из тех, кого он знал, погибли. Он просто смотрел своим голубым подпропитым взглядом человека, который уже знает, чем заканчивается война.

В рыбацкой деревне Вирпазар на тектоническом озере Скадар мы сели позавтракать в кафе в виде палубы корабля. Над кухней, замаскированной под каюту, висела табличка: «Life is short. Eat the dessert first». Она поразила меня своей наивной искренностью. Ещё больше меня поразило моё наивное желание прочитать её как божий знак.

Моя жизнь действительно потенциально очень коротка, я действительно могу не успеть «съесть десерт» и, в конце-концов, этот раз может быть последним разом, когда я смотрю на красоту мирного озёра, кто знает.

Из колонок играла музыка, я стояла на пустой площадке, пораженная этой не то чтобы новой мыслью — но в очень новых обстоятельствах. Это озеро, эта музыка, этот день — мой десерт. И другого может никогда не быть

Я закрыла глаза и стала танцевать эту мысль на пустой нижней палубе, пока туристы дожевывали завтрак. Это был мой танец отчаяния и любви к жизни одновременно. Всё это на мгновение, — а потом всё исчезнет.

Когда я открыла глаза, на меня смотрели официанты. Один из них с усмешкой сказал мне на английском:

— Тебе нужно позвать Дару, она любит танцевать. Эй, фьють, Дара! — он свистнул и закричал что-то на кухню. Из дверного проёма высунулась покрытая густыми кудрями голова чернобровой Дары в фартуке и с нейтриловыми перчатками на руках.

Она широко заулыбалась, вышла из кухни, вытерев руки о передник, — и схватила меня в неожиданно плотные объятия. Широко улыбаясь, она закружила меня в каком-то неуклюжем вальсе, от которого я начала хохотать. Мы танцевали так несколько минут.

Я вдруг стала совершенно счастлива. Я кричала сквозь смех, что я теперь остаюсь здесь навсегда и спрашивала, нет ли у них работы на корабле. Официанты что-то живо обсуждали с Дарой, которая совершенно не собиралась меня отпускать — а я была совершенно не против.

Нас прервал Славко, торопливо собрав и отведя к кромке воды Скадарского озера. Он нетерпеливо замахал на нас руками и передал молодому капитану с грозным именем Илия. Тот завёл тихий мотор бело-синего кораблика и покатил нас в глубину плотной зеленой воды сквозь курчавые зеленые холмы, заросли цветущих кувшинок, мимо сидящих посреди воды на корягах птиц, названий которым я не знаю.

⬇️

Моя нервная система привыкла не реагировать на сигнал воздушной тревоги, если я дома. Я просто не обращаю на нее внимания: я смотрю на сообщения в телеграме, решаю, выходить в укрытие или нет — и всё.

Но если я на улице, то состояние совершенно другое. Потому что моменты, когда тревога заставала меня на улице — это часто моменты опасности. Например, я шла от метро домой, а недалеко от меня летели шахеды. Или я шла по перекрестку в центре около парка Шевченко, где всё ещё зияла вырва от прилетевшей вчера ракеты. Или я бежала в коворкинг как раз, когда ппошники сбили шахед и воздух вздрогнул вдоль улицы, как будто в море чихнул кит. Тревога + улица = опасность. Опасность — значит нужно контролировать среду, искать выход, вход, укрытие — а не сидеть неподвижно на заднем сидении глубоко на заднем сидении автомобиля.

Мой первый опыт затора под Врмацем был впечатляющим, равно как и совершенно неожиданным. Услышав знакомую ноту в завывающей вентиляции, я почувствовала характерное беспокойство. Когда я не смогла на него ответить физически: то есть не смогла встать и побежать куда-то — я начала чувствовать, как в моей психике начинает разворачиваться сплит реальностей.

Это всегда такое предчувствие перед интрузией, как аура перед мигренью: целостное восприятие мира раздваивается и начинают поочередно мерцать две картинки — в одной я в прекрасной Черногории сижу себе в такси, в другой я загнанное в угол животное, готовое грызть бетон, чтобы спасти свою жизнь. Субъективное переживание вполне отражает неврологический конфликт в нервной системе: одни её части нормально кодируют и прогнозируют реальность, другие — сформированные жизнью в постоянной опасности, отреагировала на триггер, запустили предиктивные паттерны смертельной опасности и активизацию симпатической невной системы для спасения жизни. И они не согласованы, потому что в организма пока нет «единого мнения» о том, в какой реальности я нахожусь.

Мне совершенно не хотелось пугать в этом замкнутом пространстве мою соседку и ничего не подозревающего водителя такси с уютным именем Вукота. Мне показалось это совершенно безответственным с моей стороны, и я решила использовать свой навык медитации, чтобы попробовать управлять процессом.

Первым делом я заткнула уши, чтобы снизить звуковое воздействие триггера. Мне также нужно было обмануть своё тело, чтобы оно перестало воспринимать замкнутые пространства туннеля и автомобиля. Мне важно было, чтобы тело почувствовало себя более свободным и агентным, а не запертым в опасности.

Я перевернула свой телефон в поисках объекта концентрации и выбрала стикер на чехле. На стикере белая овца стоит посреди горной равнины и задумчиво спрашивает: «Де я нахуй?». Идеально. Я смотрела на просторный пейзаж и повторяла себе высокодуховную мантру: я — не овца и я понимаю, где я. Следя за тем, чтобы выдох был длиннее вдоха, я избежала вход в штопор гипервентиляции. Мой живот остался расслабленным.

Я чувствовала парадоксальное усилие: самоуспокоение и расслабленность сдерживали сплит реальностей. Картинки дрожали, но почти не расходились. Напряжение, наоборот, разнесло бы их в разные стороны за секунды.

Когда мы выехали из туннеля, гудение и темнота остались позади, я увидела небо, небо без опасности — и почувствовала настоящее расслабление. А через несколько минут мы вышли из машины и пошли гулять в счастливой расслабленной толпе. Это был мощный опыт переобучения.

Я ещё несколько раз попадала в этот тоннель. С каждым разом он волновал меня всё меньше. Адаптация — страшная вещь, только если мир, к которому надо приспособиться, ужасен.

П.С. Забавно, но обратная адаптация произошла со мной не тогда, когда я приехала домой, а по дороге. Путь назад через Молдову занимает два дня — и пока я ехала, ко мне постепенно начали возвращаться реакции на громкие звуки. Когда я ночевала в Кишиневе, началась гроза. Я упала с кровати и поползла в угол. «Я не дома», — снова повторила я себе. Потом помолчала и подумала, что скоро буду дома и реакция вполне адекватная.

Я не овца, и я понимаю, где я

Мы привыкаем ко всему, — я знала это всегда. Но я никогда не думала, что привыкну к мысли о хотя и ожидаемой, но внезапной гибели от взрыва очередной ракеты.

За почти 5 лет регулярной угрозы я перелопатила уже всю свою жизнь и избороздила всю свою голову: как я хочу жить; каким человеком я хочу быть перед лицом исчезновения; что имеет смысл, когда жить остается 17 часов; какими словами важно прощаться любимым человеком каждый день на случай, если погибнет кто-то один — и чтобы другой не оставался жить посреди недосказанности или не дай бог неоконченной ссоры.

В особо изматывающие периоды я в изнеможении лежала на кровати посреди ночи в полусне, вслушиваясь в приближающиеся взрывы и предчувствуя темноту, которая накроет меня вместе с горящей грудой обломков моего дома, но я не успею услышать. Мысль об этом расслабляла: ну всё, это наконец закончится. Я качалась в этом предчувствии, как в гамаке, и оно убаюкивало все мои тревоги.

Мне было так спокойно, что оглядываясь назад, мне хочется проверить, был ли у меня вообще пульс.

Адаптация — страшная вещь. Она помогает приспособиться к любым условиям и выжить. Но иногда из-за неё ты привыкаешь медленно и спокойно умирать, приспосабливаясь к чудовищной среде.

Я заметила эту адаптацию, только когда я выехала из Украины впервые с начала полномасштабного вторжения. Я уже рассказывала вам о своей реакции на самолёты. Тогда в аэропорту Черногории у меня произошла классическая интрузия: травматический опыт нервной системы активизируется после встречи с триггером — в моём случае это был звук реактивного двигателя самолета, похожий на взрыв.

Многие спрашивали, ПТСР ли это. Нет, это не ПТСР, это последствия адаптации тела к привычным условиям. Я привыкла, что звук взрыва автоматически подбрасывает меня из любого положения в сторону укрытия. Это навык — активизироваться и бежать до того, как я успела что-либо об этом подумать. Однажды этот навык может спасти мне жизнь, поэтому это хорошо, что он у меня есть. Когда взрывы уже не вызывают реакцию бей/беги, я могу подозревать, что нахожусь в более плохом подавленном состоянии.

Когда я приехала в Черногорию, мой ум знал, что я пересекла границу войны. Но как моё тело должно было об этом узнать? Тело обучается медленнее — и только на своём опыте. Случай в аэропорту был случаем нарушения предсказания мозга: слышим взрыв — встречаем смертельную опасность. Такая же ошибка случилась с ним, когда на следующее утро я упала с кровати и побежала «в укрытие» от звука вылетающего из аэропорта неподалеку самолета. Обычно, когда я дома, это совершенно правильное поведение — это не травматическая реакция, это навык быстро спасаться в случае опасности, который мы специально отрабатываем. Ну как пожарники, которые по звонку могут очень быстро собраться на автомате.

После первой ночи вблизи аэропорта я ещё 9 ночей спала на том же месте и самолеты так же взлетали по утрам — но я больше не просыпалась. Тело получило новый опыт: громкий звук больше не опасен — и адаптировалось к другой реальности.

При ПТСР нервная система не может адаптироваться к новой реальности и живет в состоянии активизации режима «бей/беги» даже через полгода и дольше после того, как опасной среды уже нет кругом. И одних только интрузий для диагноза недостаточно: нужно пронаблюдать избегание триггеров, изменение мышления в негативную сторону, перевозбужденную нервную систему и итд — и всё это должно ухудшать качество жизни человека.

Особенно интересен для иллюстрации гибкости нервной системы был мой опыт с туннелем Врмац. Это однополосная каменная нора длиной чуть больше полутора километров, выбитая в горном массиве между Котором и Тиватом. И особенно в сезон там регулярно случается затор, который превращает двухминутную поездку в 10-15 аттракцион, похожий на пребывание в аппарате МРТ, из которого нельзя выбраться.

Но самое коварное в туннеле — система вентиляции. Она очень громко гудит на одной ноте — примерно как сигнал воздушной тревоги в Одессе.

⬇️

Через год Л. стала видеть, что способна жить по-новому: исходя из собственных потребностей и ценностей — и в большем контакте со своими чувствами. Она меньше критиковала себя, стала более энергичной, чаще замечала положительные исходы событий. К ней стали возвращаться давно забытые интересы из юности и появилась тяга к творчеству.

Л. подытожила работу так:

«Я пыталась менять своё поведение через контроль, давление и «правильность», а мне гораздо больше подходит более исследовательский, творческий и опирающийся на внутренний смысл подход. И этот инсайт я теперь могу переносить вообще на разные сферы жизни. Мне кажется, именно это сильнее всего изменило качество моей жизни.

Именно для такого запроса мне был нужен коучинг. Это не совсем то, с чем я пошла бы к психологу или другому специалисту. У тебя очень широкий взгляд и много знаний за пределами классического коучинга — поэтому мы могли смотреть на мои способы действовать с разных сторон, а не просто ставить цели и проверять их выполнение».

Достичь с помощью коучинга конкретную цель — хорошо. А вынести из него понимание и навыки, которые помогут в дальнейшем достигать любые другие цели оптимальным для вас способом — ещё лучше!

Я всегда готова пойти дальше и шире работы над конкретной целью, чтобы вы смогли лучше понять себя, свои потребности, желания — и открыть свой уникальный, ни на кого не похожий стиль движения по материи жизни.

Если вы думаете про коучинг, не стесняйтесь и просто напишите мне в бот для связи @Nastiglo_talk_bot — я отвечу на ваши вопросы, в том числе, помогу сориентироваться, подходит ли вам коучинг или нужен другой специалист.

Если захотите, предложу вам бесплатный ознакомительный звонок, чтобы подробнее обсудить вашу ситуацию — он не обязывает к покупке, а специально создан для того, чтобы вы смогли принять максимально информированное решение.

Целеустремлённость — это, конечно, хорошо. Но иногда фокус на частной цели не даёт нам увидеть полную картину того, что происходит в нашей жизни. А без полной картины наше целедостигаторство может быть вообще не в ту сторону, в какую нам бы хотелось, на самом-то деле.

Как ни парадоксально, конкретные цели могут отвлекать от того, чтобы разобраться, что действительно важно. Потому что преследовать что-то понятное куда проще, чем ковыряться с непонятным.

Эмиграция, смена городов, окончание длительных отношений и начало новых, работа в новой культуре: у многих из нас неопределенности в жизни стало больше, а чувства опоры — меньше. Мы хватаемся за попавшиеся под руку цели, чтобы пустить куда-то свою тревогу.

Но зуб даю, бывает полезнее обратиться внутрь себя, чтобы сначала изучить (и изменить) свои привычные (и устаревшие) стратегии решений и действий — и ставить цели уже из совсем другого майндсета.

Л. пришла в коучинг в такой момент неопределенности жизни. Она чувствовала, что ей трудно не только строить планы, но и вообще как будто бы влиять на ход собственной жизни. Казалось, что теперь так будет всегда и выхода нет. При этом она сомневалась, сможет ли коучинг помочь: её ресурсы ограничены — не будет ли перегрузки? Будет ли учитывать нейроотличия или станет навязывать нейротипичные нормы?

Я рассказала Л., что коучинг позволяет каждому клиенту собрать подходящий себе метод работы, как из конструктора — такой, который будет работать именно сейчас. И мы договорились использовать коучинг не как систему контроля исполнения, а как пространство для рефлексии и формирования общей картины жизни с понятными связями — а из этого уже возникнут полевые эксперименты.

Мы с Л. проработали год, встречаясь раз в несколько недель и каждый раз исследуя контекст, возможные цели вызовы в разных сферах: самостоятельность и взаимосвязанность в отношениях, мотивация, внимание к телесным сигналам, отношение к работе и коммуникация с коллегами, поиск друзей, планирование и визуализация времени. Постепенно Л. начала обнаруживать более общие закономерности своего мышления и эмоционального реагирования, которые вставали на её пути в разных ситуациях.

Вот, как она сама описывает эту работу:

«Я пришла в коучинг с ощущением, что многие сферы моей жизни как будто плывут сами по себе: спорт, иммигрантские вопросы, дружба — и мне не хватает контроля.

На сессиях мы разбирали эти темы, придумывали небольшие эксперименты и смотрели, что происходит на практике. И в какой-то момент я обнаружила очень важную для себя вещь: проблема была не в недостатке контроля, а наоборот — в том, что, пытаясь что-то изменить, я включала его слишком сильно.

Мы увидели, что этот контролирующий подход скорее мешает мне, а гораздо лучше работает более творческий и гибкий способ действовать. Для меня это стало главным результатом работы: я увидела свою «ошибку в системе» и теперь замечаю её и меняю подход в самых разных сферах жизни.

Это ощущается как очень большое изменение — вместо старой опоры на контроль я постепенно учусь находить более созидательные опоры».

[продолжение в следующем посте]

Пока другие пассажиры проходили к терминалу, я не могла сдвинуться с места, раздираемая между желаниями убежать и успокоиться. Как всегда во время интрузий, мои легкие начали гипервентиляцию, а из глаз полились слёзы. В таком виде меня нашла работница аэропорта.

— Are you ok?
— This… Is… My… First time… After the war… In Ukraine — пыталась я объясниться между схватками паники.
— Do you need any help?
— I need… Help… Please… Show me deep breath… Breath with me! — я мямлила, задыхаясь и утопая в слезах.

Полная смуглая женщина с длинными кудрями и волевым носом встала передо мной и стала делать вдохи и выдохи, помогая мне. Как её звали? Милица? Радмила? Йована? Я не запомнила. Я старалась синхронизироваться с ней. «Слишком короткий выдох, — подумала я. — Она сама разволновалась». Но ничего, мне было важно зацепиться хоть за что-то, хотя бы за какой-то ритм. Это помогло. Я перестала задыхаться и просто дрожала.

— Do you need a hug? — спросила она?
— Yes, yes, I do need a hug! — сказала я и вцепилась в эту Радмилу, как коты из разбомбленных домов вцепляются в спасателей.

Она была мягкая и очень теплая и держала меня так, будто бы это что-то совершенно естественное — скорбеть на взлетной полосе обо всём, что с нами случилось. Я не хотела её отпускать. Мне хотелось рассказать ей всё. Йована, ты понимаешь, ты видишь меня?! Я хотела, чтобы она поняла. Но я всё ещё не сошла с ума, поэтому отпустила Милицу-Радмилу-Йовану. Боже упаси ей знать всё, что знаю я.

Я жила в деревеньке недалеко от Тиватского аэропорта. Самолёты было слышно, когда они набирали высоту. Они начинали летать в начале пятого утра. В первую мою ночь в Черногории я проснулась от этого звука, выскочила из кровати и чуть не врезалась в огромное панорамное окно, перепутав его с дверью в наш общий коридор. В отличие от жужжания дронов и прилета ракет, этот гул затихал и удалялся. Я прошептала несколько раз: «Я не дома, я не дома, я не дома», — и успокоилась. Больше я не просыпалась от гула по утрам.

С балкона было видно, как самолёты низко стартуют между зеленых гор Которской Боки и делают полукруг прямо над бирюзовой водой залива, прежде чем подняться в небо. Я следила за ними долго, пока петля выхлопов не растворялась в небе. Каждый раз моё сердце замирало, я переживала за каждый, будто не веря, что злая судьба не накажет его за эту дерзость — летать. Потом я стала им доверять: они знают, что делают. Я провожала каждый, водя пальцами по небу. Каждый полёт маленькой белой механической птички наполнял меня сначала радостью, а потом тоской от того, как далека моя настоящая жизнь от этого красивого места.

И когда бы я ни встретила гражданский самолёт, я бросала свои дела и пялилась в небо, не веря этому чуду. Я говорила своим собеседникам: «Oh! A plane!» — и долго следила за ним, удивляясь ему, поддерживая его, болея за него.

Мои собеседники удивленно шарили глазами по небу. Будто только что не было слышно отдалённого рёва, который мог бы убивать нас, но вместо этого несёт младенцев, мужчин, женщин и их чемоданы. Будто не летит свободно по небу такая огромная мишень. Будто ничего необычного не происходит. Будто так и должно быть. Будто не может быть иначе.

Задумывались ли вы, что нужно, чтобы пассажирский самолёт поднялся в воздух и успешно пролетел весь путь? Первым делом никто не должен в него стрелять.

Это удивительно! Множество людей со всего мира договариваются, что весь арсенал ракет останется на базе, пока на огромной скорости по небу несутся улыбающиеся младенцы, женщины в соломенных шляпках, мужчины в клетчатых шортах и их набитые санскрином и купальниками чемоданы. Всё это можно превратить в пепел и кашу одним нажатием кнопки. Но никто это не делает. И самолёт летит по небу. Чудо!

Живя в Украине, я не видела гражданских самолётов почти пять лет. Небо здесь — источник смертельной опасности: мы прячемся от неба за две стены, в коридоры, паркинги и норы метро. Я ненавижу небо под звук воздушной тревоги, как злобный тревожный слепой крот — солнечный свет. Нет других самолётов, кроме истребителей — и ты не хочешь быть рядом, когда он будет делать свою работу.

Заходя на борт гражданского самолёта в Кишинёве, чтобы отправиться в свой первый отпуск от войны, я чувствовала себя астронавтом, впервые вступающим на космический корабль другой планеты. Планеты, где всё устроено навыворот: где люди живут и не боятся каждый день погибнуть, где вместо дронов-камикадзе люди ищут в небе облака в форме животных и где люди летают по небу, без оранжевых взрывов и полос чёрного дыма.

Гражданский самолёт за годы полномасштабной войны России с Украиной стал для меня символом — чем-то вроде сказочного единорога, о котором можно почитать в книгах и пофантазировать в свободную минуту о его круглых белых боках, смешном носике и размашистых мощных крыльях. Символом невероятного доверия людей друг другу. Может быть, даже символом любви, ведь самолёт в небе — такая лёгкая цель. Что удерживает столько рук от выстрелов? Ну наверное же любовь к ближнему.

Выйдя в аэропорту Тивата в Черногории на посадочную полосу, я чувствовала, что преодолела гравитационное поле черной дыры войны: она бы ни за что не выпустила за свои пределы тех, кто дерзнул бы безнаказанно летать по своим делам. Но вот я здесь, и вокруг пасутся огромные крылатые создания, дети перемирий и договоренностей. Поверить в это было трудно.

И моё тело не верило. Когда с соседней полосы поднялась в воздух гигантская машина, первое, что я заметила — это звук. Оглушающий звук реактивного двигателя, резкий взрыв перемешанного с топливом сжатого воздуха, который даёт толчок для разгона и отрыва от земли. Такой же звук, как у летящих ракет. Такой же взрыв, который у нас можно не пережить до утра.

Через долю секунды я увидела источник звука: бело-красный воздушный корабль проплывал прямо над моей головой. Я смотрела на него и твердила себе: «Это просто гражданский самолёт, просто гражданский самолёт». Но тело не верило. Внутри нарастала вибрация, которая раскалывала реальность на куски: в одной реальности я стояла на взлетной полосе аэропорта Черногории, в другой я пулей ползла под взрывами вдоль трясущихся дверей подальше от окон в аду бомбёжки.

[продолжение в следующем посте]

Проблема выбора языка для письма

Мы все с ней столкнулись после волны беженства и эмиграций из-за полномасштабного вторжения России в Украину. На каком языке писать? На каком вести свои соцсети? Болезненный вопрос, особенно для тех, у кого в обороте не 2, а 3 языка.

Меня сейчас спрашивают про языки для писательских групп Текстонавтика и Книжный Паб. Я вас хочу тут обрадовать и облегчить вам выбор.

Для нас с вами будет важен именно язык, на котором вы хотите общаться и делиться с группой — а не язык, на котором вы пишете. Я, например, сейчас пишу параллельно на русском и английском разное. Нормальная ситуация.

И тут у вас два варианта: русскоязычная группа или україномовна.

До речі, саме друга зараз збирається активніше. Тому якщо ви надішлете запит в анкету швидше, то це може призвести до того, що я почну першою саме україномовну групу! Що для мене, звісно, буде великою радістю і ахуєм одночасно.

На каком языке вы пишете тексты, для нас будет на так важно. Почему?

1. Мы не будем работать с технической частью письма: подбором слов, структурой языка и текста, ритмом и другими кулинарными штучками. Мы будем работать с вами как с автор_кой текстов: с вашими мыслями, эмоциями и организацией работы. Поэтому важнее тут — на каком языке вам комфортнее всем этим делиться?
2. Нам важно будет познакомиться с содержанием ваших рефлексий в текстах, если это Текстонавтика. И простите за кощунство, но мы можем сделать это в безусловно несовершенном, но ИИ-переводе. Нам будет важнее суть ваших переживаний (и кстати, неточности в переводе иногда помогают только лучше прочувствовать, что на самом деле для вас важно), а с формой на любом creative writing сможете поработать.
3. Нам важно будет поработать с концепциями, структурами, идеями и организацией вашей работы, если это Книжный Паб. Там мы вообще тексты читать не будем, так что whatever.

Поэтому, пожалуйста, не переживайте за язык текстов. Главное — чтобы мы нашли тот язык общения, который объединит нас в групповой работе.

Я начну первой группу, которая первой соберется. Можете оставить заявки на обе, посмотрим, кто победит. Анкета тут.

Я вообще-то к интроекции вроде не склонна: все подвергаю сомнению, задаю вопросы, сомневаюсь в авторитетах. Но блять не в ситуации смертельного ужаса, социальной незащищенности и постоянной угрозы (как оказалось).

Мне кажется, интроекция в кризисе не столько защищает от переживания чего-либо, сколько позволяет расширить себя в ситуации, когда чувствуешь себя дохлой хрупкой поганкой на тонкой ножке, которой вот-вот ветер перемен переломает хребет. Ты заглатываешь убеждения, мнения, а может даже целые идеологии и коллективные переживания — и вот уже не они угрожают тебе, а ты сливаешь с ними и опираешься на них.

Как будто тебе нужны костыли. Так нужны, что ты засовываешь их себе прямо в тело. Так интроекция защищает от хаоса, одиночества, отсутствия внутренних ориентиров и распада идентичности. На войне и в кризисе люди постоянно отрыгивают интроекции, говоря лозунгами, фразами из телевизора итд. Потому что опереться на собственное мнение невозможно — ты на грани полураспада от ужаса и тревоги. Интроекция позволяет быстро получить готовую внутреннюю структуру, и вместо мучительного поиска собственных ответов психика использует уже существующие. Этот механизм, кстати, пропаганда и взламывает, но это уже другая тема.

Самая удивительная форма интроекции — это интроецирование агрессора. Моей психике было гораздо проще впустить в себя все социальное напряжение и всю коллективную ненависть, чем сопротивляться ей. Это действительно дало защитный эффект надолго: вместо того, чтобы бояться, расстраиваться, оскорбляться — и чувствовала полное согласие с агрессивной средой, а себя — всем тем, как называют таких, как я (от орка до бенедеровки — всё это я, да).

Парадоксально, но присоединение к этому привело к успокоению и ощущению себя в безопасности благодаря временному снятию внешних конфликтов и какому-то принятию своей судьбы.

Но такие интроекты токсичны. Они, по сути, как раковые клетки, размножаются внутри ощущением, что ты плохая, никчемная, таких как ты не должно быть, вся твоя жизнь это культурная ошибка, — а с другой стороны, да, тебя можно бомбить, пытать депривацией сна, холодом, нормальная жизнь, твоя, собственная.

В общем, некоторое время я всё это выплевывала и продолжаю, наверное. Много хорошего из питательных веществ я оттуда всё же взяла: ответственность, понимание разных культурных и исторических перспектив, толерантность к разному отношению к себе, в конце-концов. Но ошметки вот этого припизженного состояния иногда откашливаются до сих пор, возвращая мне чувство неотторжимого собственного достоинства.

И это, конечно, большое сокровище, что-то типа жемчужины, откопанной в вонючем перегное. Я теперь до этих унизительных внутренних интроектов что в себе, что в других, крайне чувствительна. Я слышу их, как молодое ухо слышит пищание включенной электрической лампочки. Очень в работе помогает.

А у вас что-то есть по ощущением внутреннее, но не своё или непереваренное? В комментариях разрешается плеваться!!1!

«Жизнь без психзащит» Часть 6. Интроекция

Говорить про интроекцию, наверное, сложнее всего. Удобно примерно так же, как вырезать самой себе аппендицит.

В случае проекции мы как бы наблюдаем куски своей психики, разбросанной по окружающим людям, как брошенные им в лицо жидкие слаймы: разглядела, подошла, сковырнула эту соплю и себе обратно забрала.

В случае с интроекцией происходит обратный процесс. Наша собственная психика, как огромный пудинг, как бы поглощает объекты, находящиеся вне нас (ну, точнее, образы этих объектов такими, какими мы их воспринимаем — не обязательно такими, какими они есть на самом деле, ну неважно, короче). И эти чужеродные штуки частично врастают в нас, как имплант. Они ощущаются частью тела — и всё таки обладают признаками чужеродного объекта.

Вообще интроекция шире, чем защита. Это такой способ организации контакта с миром. В гештальте любят приводить как пример интроекции учебу. Вот ты сидишь такой с пустой головой на лекции. Лектор рассказывает про то, что такое здоровая психика, а что такое ментальное расстройство. И ты себе это в голову положила как призму — и дальше она становится частью твоей оптики, через которую ты смотришь на других людей.

Мы таким образом вообще формируем личность. Хорошо инсталлированная интроекция становится каркасом личность: именно через неё ребенок усваивает язык, социальные нормы, способны регулировать свои эмоции, представления о добре и зле, убеждения всякие, без которых себя потом представить не может.

В гештальте есть забавная аналогия с пищеварением, чтобы отделить здоровую интроекцию от какой-то такой не очень функциональной. Как будто бы интроекция — это поедание пищи, то есть ты берешь что-то внешнее и делаешь частью своего организма. Ты внимательно выбрала еду, обнюхала ее, попробовала — она ок, нравится, подходит, здоровая, питательная. Ты ее откусила, хорошенько прожевала, проглотила — и она питательными веществами разошлась по организму. И вроде как в тебе попало что-то внешнее. Но в то же время оно полностью растворилось и стало тобой, укрепив твои мышцы и кости, скажем.

Но тут все могло пойти не так с самого начала. Ты можешь открыть рот и тебе насильно впихнут какую-то мерзкую еду. Или ты набросишься на какую-то дрянь от стресса, которую на самом деле не очень-то хочешь. Постесяешься жевать и проглотишь целиком, и еда застрянет в желудке, как кирпич. Но только еда в итоге переварится, а в психике такие объекты могут десятилетиями торчать и отравлять ткани.

Всем известна метафора Внутреннего Критика — вот это непереваренный чужеродный интроект критикующего родителя, которого человек, будучи еще без зубов, проглотил целиком — и потом долго не понимает, что его стоило было бы разжевать, полезное пустить на ткани, а косточки выплюнуть нахер в сторону того, кто эту дрянь туда инсталлировал. Ну типа.

Короче, вот такая штука.

[продолжение в следующем посте]

Теперь вы можете делиться с англоязычными друзьями моими избранными текстами!

Уже пару недель моём сабстеке раз в неделю выпускаю переводы самых интересных текстов про войну. Буду очень благодарна, если вы расскажете своим англоязычном друзьям о нём в ваших соцсетях или пришлете лично тем, кому это может быть интересно.

Пока я публикую переводы, но тем временем занимаюсь написанием своих первых текстов на английском языке! Для меня это совсем другой контекст, оптика и даже степень свободы, чем письмо на русском языке. Как только я буду готова — они тоже будут выходить на сабстеке.

Пока что я пишу на английском, как могу. Затем прошу ИИ раскритиковать текст с точки зрения англоязычной грамматики, снтаксиса и словоупотребления. Разбирая свои собственные тексты и принмиая языковые решения, я учу английский способом, который для меня намного интереснее традиционых учебников. Никогда не любила учить языки по учебникам!

Но на этом я не остановилась. Нашла на платформе для поиска тьюторов британского нейтив спикера, выпускника English Literature — филолога, получается.

Мы с ним вместе читаем всякие тексты из англоязычной литературы и разбираем их художественные особенности, чтобы я смогла почувствовать английский так, как я чувствую русский. Ну, хотя бы попробовать нюхнуть его внутенним чутьем.

А теперь мы ещё так же разбираем мои тексты: а почему тут такое языковое решение? это ошибка или поэзия? а какие есть другие варианты? и всякое такое. Это очень любопытная призма, через которую я смотрю на собственный текст и как будто знакомлюсь с собой с какой-то новой стороны.

Очень захватывающий процесс. Ему, конечно, нужно время. Но! *пищит от радости*

Наконец запускаю группы

Хотите попасть ко мне на писательский коучинг за 1/4 стоимости? Чтооооо? Да! С сентября я хочу запустить групповую работу!

Работа в группе с людьми, которые разделяют ваши ценности — это невероятный опыт вдохновения и поддержки. Всё, что трудно делать в одиночестве: дерзать, пробовать новое, экспериментировать и проявлять себя — куда проще и веселее при поддержке единомышленниц. А я как коуч и супервизор усиляю этот эффект.

Люди из моих групп ещё долго дружат, поддерживают друг друга и участвовуют в общих проектах. Всё это потому, что я рекламирую это только аудитории моего блога — людям, любящим сложность, мыслящим самостоятельно и во многом нестандартным.

Я прошу всех заполнить анкету и познакомить меня со своими соцсетями. На группах действуют правила этичного экологичного общения, так как для меня важно создать безопасное пространство для нашей работы. Чтобы записаться — заполните анкету и ждите результатов!

Каждая группа из 5-7 человек идет 3 месяца, 12 встреч по 2 часа. Встреча будет стоить вам 70$: то есть цена тут в 2 раза ниже индивидуальной встречи, а длительность — в 2 раза больше. Фактически вы заплатите всего 35$ за час моего времени. (Я просто реально очень люблю работать с группами!). Оплату можно разбивать — но важно взять на себя обязательство пройти всю группу целиком, в том числе из уважения к процессу других участниц/ков.

Обратите внимание, что в анкете можно выбрать пункт «получить льготное место» за 50% или даже 0%. Я отберу на это место участницу/ка по мотивационному письму из анкеты.

Хочу запустить 2 группы. Но не хочу решать, что для вас более актуально — поэтому вы можете оставить заявку на одну или на обе. А я запущу первой ту, что быстрее наберется.

Текстонавтика

Прошедший проверку временем формат для тех, кто хочет расписаться и поверить в себя как творчиню/творца текстов. К вашим услугам моя писательская экспертиза, коучинговые навыки и семилетний опыт работы с сотнями авторов текстов, многие из которых начали свою текстовую карьеру в моих редакторских руках


За 12 встреч раз в неделю вы сможете:
✍️лучше познакомиться со своей писательской идентичностью
✍️обнаружить уникальное звучание вашего творческого голоса
✍️найти новый смысл в письме
✍️обрисовать свой творческий метод
✍️исследовать особенности организации своей работы
✍️в безопасной поддерживающей атмосфере поработать со страхами и сомнениями — и даже найти им место в своем творчестве
✍️получить методы работы с писательским блоком
✍️написать 10 коротких аутентичных текстов


Группа Книжный Паб

Возвращаю к жизни коллективную работу над книгами! Задумывались о том, чтобы написать нон-фикшн по своей экспертизе или опыту? Не уверены, что у вас достаточно экспертизы или таланта, чтобы о чем-то написать? Но хочется увидеть красивую обложку с вашим именем на ней?! Я помогу вам сделать самые трудные шаги к вашей книге.

В этой группе за 12 еженедельных занятий проведем подготовительную работу для написания книги и сделаем первые шаги:
📚очертите свою экспертизу и тему
📚противопоставите перфекционизму смысл творчества
📚сформулируете авторскую идею
📚соотнесетесь с желанной аудиторией
📚нащупаете свою авторскую идентичность
📚расширите рамки представлений о том, какой может быть книга
📚найдете способ организации работы над большим форматом
📚научитесь исследовать рынок и не овервелмиться
📚получите арсенал инструментов для работы над сложной структурой
📚поймёте, как работать над книгой регулярно без затыков
📚начнете писать драфт

Я редко делаю группы, поэтому хватайте меня и не давайте съехать 😁 — и уже через месяц начнем одно из увлекательнейших ваших творческих путешествий.

Заполняйте анкету — и поехали! Если есть вопросы — пишите, не стесняйтесь ваще.

Я помогаю людям переизобрести самих себя — не только то, чем они занимаются.

Клиенты часто приходят ко мне с запросами о карьерном росте, развитии бизнеса, продуктивности или жизненных переменах. Но часто открывают, что на самом деле они хотят не достичь очередной цели, а переосмыслить свою идентичность, вернуть себе субъектность и жить по-новому.

Такие изменения редко приходят только с приобретением новых навыков и знаний. Гораздо важнее бывает принять одновременное существование свободы выбора с ограничениями и обусловленностями, научиться отличать одно от другого и начать действовать, несмотря на неопределенность.

Поэтому вместо того, чтобы с ходу сосредоточиться узко на заявленном запросе, я предлагаю исследовать скрытые эмоциональные, когнитивные и реляционные паттерны, которые пронизывают вашу жизнь целиком. Нередко благодаря такой работе клиенты приходят с целями, навязанными ожиданиями окружающих или обстоятельствами, а уходят — с намерениями, которые действительно рождаются внутри них самих и отражают их уникальный стиль бытия.

Я знакома с разными направлениями коучинга (подход ICF, гештальт, экзистенциальный, психодинамический, реляционный, травма-информированный, соматический, когнитивно-поведенческий, СДВГ-коучинг) — это помогает мне быть гибкой, не навязывать вам какую-то одну модель. Скорее, я предоставляю вам конструктор, из которого вы можете построить метод, который будет работать именно для вас.

Мой непростой профессиональный путь помогает соединять в работе компетенции из разных областей, которые редко встречаются в одной практике.

Научная журналистика в области нейробиологии научила меня критически мыслить, быть осторожной по отношению к простым объяснениям и опираться на научные данные о работе мозга и тела, не сводя, однако, человека к биологическим моделям. Научный подход помогает мне быть любопытной, открытой к неизвестности, толерантной к собственному незнанию, избегать поспешных интерпретаций и уважать сложность человеческого опыта.

Философское и искусствоведческое образование вместе с опытом работы в визуальном арте сделали мир метафор, историй и символов естественной для меня средой обитания. Я убеждена, что воображение может быть не способом уйти от реальности, а источником энергии для практических действий.

Работа редактора и продюсера с сотнями журналистов, писателей, ученых и экспертов в разных областях дало мне умение быть на одной волне с думающими, чувствительными и неординарными людьми, не вписывающимися в стандартные лекала.

Среди моих клиентов много творческих людей, психотерапевтов и других специалистов помогающих профессий, интеллектуалов, в том числе — нейроотличных (СДВГ и РАС). Часто такие клиенты говорят, что больше всего ценят возможность наконец оказаться в работе, где есть место нюансам, неопределённости и сложности, без стремления свести всё к простым ответам.

Я не «веду людей» к успеху, счастью или продуктивности или как его там. Всё это — вопрос личного вкуса, а не обязанность. Для меня важнее помочь человеку стать свободнее и делать свои собственные осознанные выборы. Я стараюсь способствовать глубине и устойчивости изменений, а не просто быстрому достижению поверхностных результатов.

Для меня важна этичная практика, безопасность и забота о том, чтобы не причинить клиенту вред за маской пользы. Я — член крупнейшей профессиональной организации коучей в мире ICF, и подписантка Этического кодекса, о котором я информирую каждого своего клиента в начале работы. Я регулярно прохожу супервизию (около 5 часов в месяц), изучаю публикации о прикладной этике и считаю одним из ценных качество помогатора — скептизизм в отношении своих интерпретаций и интервенций.

Если вы хотите со мной поработать — просто напишите в бот @Nastiglo_talk_bot и мы договоримся о бесплатном звонке-знакомстве, чтобы вы могли принять более информированное решение.

«Жизнь без психзащит» Часть 5. Проекция

Проекция — это способ отгородиться от сложно переносимых переживаний, не замечая их в себе, но замечая в других. Например, нервничают все, но мне так не хочется видеть себя дрожащей и неуверенной, что я фыркаю: «вот это все разнервничались, конечно, слабаки!». По-моему, проекция отлично описывается сентенцией из Евангелия «смотришь на сучок в глазу ближнего твоего, а в своем глазу бревна не замечаешь».

Когда полномасштабное вторжение России в Украину только началось, самым сложным коктейлем из сильных чувств во мне было сочетание:
• ужас от ненависти и насилия
• и ненависть и желание насилия, которые рождаются в ответ.

Получается такой Уроборос: кровавая змея, кусающая себя за хвост и разгоняющаяся огненным колесом с холма.

Я довольно быстро заметила, что проецирую эти сильные разрушающие чувства. То на окружающих (все кругом утопают в ненависти, а я добряк), то исключительно на нападающую сторону (иметь агрессию, приводящую к насилию, плохо, значит, она может быть только у той стороны).

Лол, конечно, но мне такая проекция по характеру не подходит и быстро разваливается: я человек агрессивный и в образе агнца у меня торчат волчьи уши из-под кудряшек. Ирония в том, что большую часть жизни я была еще и превентивно агрессивна (если бы я не напала первой, на меня бы напали раньше). Так просто не попроецируешь, короче.

Когда мне удалось ответственно присвоить себе всю свою ненависть и весь объем желания убивать, который во мне поселился, я почувствовала замечательную свободу выбора, как будто окончательно сгинули все культурные табу. Много раз уже об этом писала, но повторюсь.

Убийство перестало быть грехом, чего-то, чего нельзя желать или нельзя сделать. Можно. Просто не хочется жить в мире, где люди вот так решат проблемы, чувствуют себя в небезопасности и ждут дубины по голове из-за угла. Хочется жить в мире, где есть мирные способы решения конфликтов и мы готовы над ними сообща работать, чтобы чувствовать больше доверия и безопасности. Но не потому, что «нельзя». А потому что у меня вот такое предпочтение.

Точно так же, как с агрессией: я стараюсь воздерживаться от насильственных действий, если их можно избежать, потому что хочу, чтоб работали другие инструменты. А не потому, что нельзя быть агрессивной или я не могу себе этого позволить.

Вообще есть, конечно, и у меня и у других людей тенденция приписывать своё неудобное другим. Поэтому в исследовательских целях я начала обратную операцию интроецирования всех встречающихся на войне страшных состояний — из спротивного интереса. То есть встретив на войне что-то ужасное и возмутительное, я пробовала разместить эту жестокость, мстительность, подлость, ярость, беспомощность, страдание, деградацию, униженность итд — внутри себя.

Я представляла себе ситуацию «а что если я тоже такая и чувствую так?». Я внимательно вчитывалась в репортажи и интервью всех, кто попадался, всматривалась в фотографии и видеосъемки — и старалась вчувствоваться в их опыт и пропустить через себя.

В таких медитациях я смогла побыть одновременно агрессором и жертвой, живой и мёртвой, жестокой и милосердной, садистом и альтруистом. Я чувствовала себя и тем, кто стреляет, и тем, кого убивают, и пулей, безразлично летящей в воздухе, и землей, в которую падает бездыханное тело. Мир как будто стал четырехмерным. Вся гадость людская и все благо содержались во мне, как неоплодотворенные яйцеклетки. И я увидела то же в каждом человеке — в каждом человеке бездна потенциала. И во мне.

Это было довольно больно — дать себе почувствовать всё самое страшное и дурное и жалкое и страдающее, чем могу быть я, как и каждый человек. Оказалось, к этому меня в свое время подготовили христианские медитации: у ортодоксальных мистиков очень в ходу такое себе мазохитстское духовное смирение — очень кстати пришлось.

А как вы реагируете на встречу в других с тем, чего ну никаааак у вас самих не может быть?

Блин, всё никак не дойду до рассуждений об интроекции. В другой раз расскажу!