Если вы когда-либо боялись за свою жизнь, будь то взросление в насильственной среде, природная катастрофа, зашедшая далеко шутка подростков, война — у вас есть универсальный базис для понимания страха смерти, в том числе под обстрелом.


Если вы когда-либо чувствовали себя маленьким и беспомощным перед ужасной уничтожающей силой, будь то пьяный насильственный отец, серьезная автокатастрофа, бандитские разборки или стена артиллерийского огня — у вас есть универсальный базис для понимания, как рушится мир в травматическом переживании и как токсический стресс влияет на тело.


Если вы когда-либо теряли что-то очень важное, будь то ваша распавшаяся в детском саду семья и пропавшая мать, ваш покинутый дом с любимой скатертью и шторами, ваш погибший близкий человек или ваши мечты о будущем — у вас есть универсальный базис для понимания чувства утраты и горя.


Может показаться, что различается объективно измеряемый урон. Но какой смысл его измерять, если мы воспринимаем нашу реальность опосредованно нашей нервной системой. Именно ее чувствительность или притупленность, травмированность или урегулированность, скорость обработки и другие особенности (а также наличие заболеваний, социальной поддержки и глубоких поддерживающих отношений) определяют действительную степень переживаемого страдания. А больше, кроме этого переживания, ничего и нет.


Медицина фиксирует огромное влияние субъективного: развитие ПТСР предсказывается, в первую очередь, не силой травматического события — а субъективным переживанием ужаса и беспомощности, которые могут появиться в на первый взгляд «не таком уж жестком» эпизоде. А главный фактор, который увеличивает вероятность развития ПТСР — снова не масштабность насильственного события самого, а плотность предыдущей травматической биографии (сколько травматического воздействия уже приняла на себя нервная система человека с детства).


Я точно знаю, что есть люди в безопасных местах, которые страдают сильнее меня в месте более опасном, с точки зрения того, как они ощущают силу давления, в какой степени они парализованы и насколько интенсивна их боль. Потому что у нас нет никакой другой реальности, кроме той, которую мы переживаем. Мы не выстраиваемся в объективную иерархию — мы сложнее этого.


Когда мы встречаемся, каждый из нас как будто находится в своём пузыре восприятия. Каждая нервная система видит свой сон об этой реальности. Нам ничего не даст измерение столба, в который два разных человека врезались, если мы не собираемся спросить у каждого из них, чувствуют ли они боль от удара в голове.


Каково мне слушать о страданиях людей? Обычно — больно, о чем бы ни шла речь. Потому что я знаю, что такое страдание вообще. И я со-страдаю любому страданию.


Предлагаю вам попробовать сделать то же. Сфокусируйтесь не на том, чем мы отличаемся в своей уникальности. Сфокусируйтесь на общем: все мы живые, все мы боимся смерти, все мы [как-то] страдаем. И на базе этого универсального опыта всего живого мы нам доступно со-страданию: вчувствование в универсальный опыт живого испуганного болью и смертью существа — в страдание.


Тут важно включить себя в общее множество и посмотреть с состраданием на самих себя и свою нервную систему — просто как на нечто живое в общем потоке барахтающихся существ.


Мне кажется, тут нужны не выводы.


Сострадание — это практика отношения. Это опыт, который накапливается и со временем меняет восприятие. Практику можно объяснять сколько угодно, но она работает, только если ее практиковать.

Попробуйте. Расскажите, что получилось.