Моя нервная система привыкла не реагировать на сигнал воздушной тревоги, если я дома. Я просто не обращаю на нее внимания: я смотрю на сообщения в телеграме, решаю, выходить в укрытие или нет — и всё.

Но если я на улице, то состояние совершенно другое. Потому что моменты, когда тревога заставала меня на улице — это часто моменты опасности. Например, я шла от метро домой, а недалеко от меня летели шахеды. Или я шла по перекрестку в центре около парка Шевченко, где всё ещё зияла вырва от прилетевшей вчера ракеты. Или я бежала в коворкинг как раз, когда ппошники сбили шахед и воздух вздрогнул вдоль улицы, как будто в море чихнул кит. Тревога + улица = опасность. Опасность — значит нужно контролировать среду, искать выход, вход, укрытие — а не сидеть неподвижно на заднем сидении глубоко на заднем сидении автомобиля.

Мой первый опыт затора под Врмацем был впечатляющим, равно как и совершенно неожиданным. Услышав знакомую ноту в завывающей вентиляции, я почувствовала характерное беспокойство. Когда я не смогла на него ответить физически: то есть не смогла встать и побежать куда-то — я начала чувствовать, как в моей психике начинает разворачиваться сплит реальностей.

Это всегда такое предчувствие перед интрузией, как аура перед мигренью: целостное восприятие мира раздваивается и начинают поочередно мерцать две картинки — в одной я в прекрасной Черногории сижу себе в такси, в другой я загнанное в угол животное, готовое грызть бетон, чтобы спасти свою жизнь. Субъективное переживание вполне отражает неврологический конфликт в нервной системе: одни её части нормально кодируют и прогнозируют реальность, другие — сформированные жизнью в постоянной опасности, отреагировала на триггер, запустили предиктивные паттерны смертельной опасности и активизацию симпатической невной системы для спасения жизни. И они не согласованы, потому что в организма пока нет «единого мнения» о том, в какой реальности я нахожусь.

Мне совершенно не хотелось пугать в этом замкнутом пространстве мою соседку и ничего не подозревающего водителя такси с уютным именем Вукота. Мне показалось это совершенно безответственным с моей стороны, и я решила использовать свой навык медитации, чтобы попробовать управлять процессом.

Первым делом я заткнула уши, чтобы снизить звуковое воздействие триггера. Мне также нужно было обмануть своё тело, чтобы оно перестало воспринимать замкнутые пространства туннеля и автомобиля. Мне важно было, чтобы тело почувствовало себя более свободным и агентным, а не запертым в опасности.

Я перевернула свой телефон в поисках объекта концентрации и выбрала стикер на чехле. На стикере белая овца стоит посреди горной равнины и задумчиво спрашивает: «Де я нахуй?». Идеально. Я смотрела на просторный пейзаж и повторяла себе высокодуховную мантру: я — не овца и я понимаю, где я. Следя за тем, чтобы выдох был длиннее вдоха, я избежала вход в штопор гипервентиляции. Мой живот остался расслабленным.

Я чувствовала парадоксальное усилие: самоуспокоение и расслабленность сдерживали сплит реальностей. Картинки дрожали, но почти не расходились. Напряжение, наоборот, разнесло бы их в разные стороны за секунды.

Когда мы выехали из туннеля, гудение и темнота остались позади, я увидела небо, небо без опасности — и почувствовала настоящее расслабление. А через несколько минут мы вышли из машины и пошли гулять в счастливой расслабленной толпе. Это был мощный опыт переобучения.

Я ещё несколько раз попадала в этот тоннель. С каждым разом он волновал меня всё меньше. Адаптация — страшная вещь, только если мир, к которому надо приспособиться, ужасен.

П.С. Забавно, но обратная адаптация произошла со мной не тогда, когда я приехала домой, а по дороге. Путь назад через Молдову занимает два дня — и пока я ехала, ко мне постепенно начали возвращаться реакции на громкие звуки. Когда я ночевала в Кишиневе, началась гроза. Я упала с кровати и поползла в угол. «Я не дома», — снова повторила я себе. Потом помолчала и подумала, что скоро буду дома и реакция вполне адекватная.