Я не овца, и я понимаю, где я

Мы привыкаем ко всему, — я знала это всегда. Но я никогда не думала, что привыкну к мысли о хотя и ожидаемой, но внезапной гибели от взрыва очередной ракеты.

За почти 5 лет регулярной угрозы я перелопатила уже всю свою жизнь и избороздила всю свою голову: как я хочу жить; каким человеком я хочу быть перед лицом исчезновения; что имеет смысл, когда жить остается 17 часов; какими словами важно прощаться любимым человеком каждый день на случай, если погибнет кто-то один — и чтобы другой не оставался жить посреди недосказанности или не дай бог неоконченной ссоры.

В особо изматывающие периоды я в изнеможении лежала на кровати посреди ночи в полусне, вслушиваясь в приближающиеся взрывы и предчувствуя темноту, которая накроет меня вместе с горящей грудой обломков моего дома, но я не успею услышать. Мысль об этом расслабляла: ну всё, это наконец закончится. Я качалась в этом предчувствии, как в гамаке, и оно убаюкивало все мои тревоги.

Мне было так спокойно, что оглядываясь назад, мне хочется проверить, был ли у меня вообще пульс.

Адаптация — страшная вещь. Она помогает приспособиться к любым условиям и выжить. Но иногда из-за неё ты привыкаешь медленно и спокойно умирать, приспосабливаясь к чудовищной среде.

Я заметила эту адаптацию, только когда я выехала из Украины впервые с начала полномасштабного вторжения. Я уже рассказывала вам о своей реакции на самолёты. Тогда в аэропорту Черногории у меня произошла классическая интрузия: травматический опыт нервной системы активизируется после встречи с триггером — в моём случае это был звук реактивного двигателя самолета, похожий на взрыв.

Многие спрашивали, ПТСР ли это. Нет, это не ПТСР, это последствия адаптации тела к привычным условиям. Я привыкла, что звук взрыва автоматически подбрасывает меня из любого положения в сторону укрытия. Это навык — активизироваться и бежать до того, как я успела что-либо об этом подумать. Однажды этот навык может спасти мне жизнь, поэтому это хорошо, что он у меня есть. Когда взрывы уже не вызывают реакцию бей/беги, я могу подозревать, что нахожусь в более плохом подавленном состоянии.

Когда я приехала в Черногорию, мой ум знал, что я пересекла границу войны. Но как моё тело должно было об этом узнать? Тело обучается медленнее — и только на своём опыте. Случай в аэропорту был случаем нарушения предсказания мозга: слышим взрыв — встречаем смертельную опасность. Такая же ошибка случилась с ним, когда на следующее утро я упала с кровати и побежала «в укрытие» от звука вылетающего из аэропорта неподалеку самолета. Обычно, когда я дома, это совершенно правильное поведение — это не травматическая реакция, это навык быстро спасаться в случае опасности, который мы специально отрабатываем. Ну как пожарники, которые по звонку могут очень быстро собраться на автомате.

После первой ночи вблизи аэропорта я ещё 9 ночей спала на том же месте и самолеты так же взлетали по утрам — но я больше не просыпалась. Тело получило новый опыт: громкий звук больше не опасен — и адаптировалось к другой реальности.

При ПТСР нервная система не может адаптироваться к новой реальности и живет в состоянии активизации режима «бей/беги» даже через полгода и дольше после того, как опасной среды уже нет кругом. И одних только интрузий для диагноза недостаточно: нужно пронаблюдать избегание триггеров, изменение мышления в негативную сторону, перевозбужденную нервную систему и итд — и всё это должно ухудшать качество жизни человека.

Особенно интересен для иллюстрации гибкости нервной системы был мой опыт с туннелем Врмац. Это однополосная каменная нора длиной чуть больше полутора километров, выбитая в горном массиве между Котором и Тиватом. И особенно в сезон там регулярно случается затор, который превращает двухминутную поездку в 10-15 аттракцион, похожий на пребывание в аппарате МРТ, из которого нельзя выбраться.

Но самое коварное в туннеле — система вентиляции. Она очень громко гудит на одной ноте — примерно как сигнал воздушной тревоги в Одессе.

⬇️