Пока другие пассажиры проходили к терминалу, я не могла сдвинуться с места, раздираемая между желаниями убежать и успокоиться. Как всегда во время интрузий, мои легкие начали гипервентиляцию, а из глаз полились слёзы. В таком виде меня нашла работница аэропорта.

— Are you ok?
— This… Is… My… First time… After the war… In Ukraine — пыталась я объясниться между схватками паники.
— Do you need any help?
— I need… Help… Please… Show me deep breath… Breath with me! — я мямлила, задыхаясь и утопая в слезах.

Полная смуглая женщина с длинными кудрями и волевым носом встала передо мной и стала делать вдохи и выдохи, помогая мне. Как её звали? Милица? Радмила? Йована? Я не запомнила. Я старалась синхронизироваться с ней. «Слишком короткий выдох, — подумала я. — Она сама разволновалась». Но ничего, мне было важно зацепиться хоть за что-то, хотя бы за какой-то ритм. Это помогло. Я перестала задыхаться и просто дрожала.

— Do you need a hug? — спросила она?
— Yes, yes, I do need a hug! — сказала я и вцепилась в эту Радмилу, как коты из разбомбленных домов вцепляются в спасателей.

Она была мягкая и очень теплая и держала меня так, будто бы это что-то совершенно естественное — скорбеть на взлетной полосе обо всём, что с нами случилось. Я не хотела её отпускать. Мне хотелось рассказать ей всё. Йована, ты понимаешь, ты видишь меня?! Я хотела, чтобы она поняла. Но я всё ещё не сошла с ума, поэтому отпустила Милицу-Радмилу-Йовану. Боже упаси ей знать всё, что знаю я.

Я жила в деревеньке недалеко от Тиватского аэропорта. Самолёты было слышно, когда они набирали высоту. Они начинали летать в начале пятого утра. В первую мою ночь в Черногории я проснулась от этого звука, выскочила из кровати и чуть не врезалась в огромное панорамное окно, перепутав его с дверью в наш общий коридор. В отличие от жужжания дронов и прилета ракет, этот гул затихал и удалялся. Я прошептала несколько раз: «Я не дома, я не дома, я не дома», — и успокоилась. Больше я не просыпалась от гула по утрам.

С балкона было видно, как самолёты низко стартуют между зеленых гор Которской Боки и делают полукруг прямо над бирюзовой водой залива, прежде чем подняться в небо. Я следила за ними долго, пока петля выхлопов не растворялась в небе. Каждый раз моё сердце замирало, я переживала за каждый, будто не веря, что злая судьба не накажет его за эту дерзость — летать. Потом я стала им доверять: они знают, что делают. Я провожала каждый, водя пальцами по небу. Каждый полёт маленькой белой механической птички наполнял меня сначала радостью, а потом тоской от того, как далека моя настоящая жизнь от этого красивого места.

И когда бы я ни встретила гражданский самолёт, я бросала свои дела и пялилась в небо, не веря этому чуду. Я говорила своим собеседникам: «Oh! A plane!» — и долго следила за ним, удивляясь ему, поддерживая его, болея за него.

Мои собеседники удивленно шарили глазами по небу. Будто только что не было слышно отдалённого рёва, который мог бы убивать нас, но вместо этого несёт младенцев, мужчин, женщин и их чемоданы. Будто не летит свободно по небу такая огромная мишень. Будто ничего необычного не происходит. Будто так и должно быть. Будто не может быть иначе.