Платформа | Социальное проектирование

Куда россияне несут деньги? Что скрывается за цифрами депозитов?

На РБК-ТВ, в программе «День» 13 августа, разбирали свежие данные Агентства по страхованию вкладов. Прирост депозитов физлиц за первое полугодие 2026 года –всего 1,9%, хотя год назад был 6,4%. Ключевая ставка за это время опустилась с 18% до 14%, и первое объяснение лежит на поверхности: вклады стали менее выгодны. Но по ходу эфира картина усложнилась.

Руководитель ЦСП «Платформа» Алексей Фирсов увёл обсуждение цифр депозитов в сторону от экономики, к тому, как на деньгах сказываются социологическая рамка и тревожность:

«Население находится под воздействием двух факторов. Первый понятен: сберечь, а при возможности приумножить. Но население консервативное – оно не будет метаться в новые ниши и будет очень медленно менять поведение, поэтому депозиты как наиболее стабильное средство здесь, скорее всего, будут доминировать. Второй фактор менее изучен – нарастающая тревожность. В России очень силён момент исторической памяти и переноса этой памяти на близкую перспективу: ощущение, что что-то должно случиться. Это нерационализируемая история, но она связана с тем, что нет ясной перспективы, нет ясной стратегии».

Говоря о триггерах беспокойства, Фирсов отмечает:

«Людей, конечно, надо успокаивать и давать им перспективы. Но это не вопрос пиара. Если действительно бомбят нефтезаводы и непонятно, что будет через год, простыми методами социальной рекламы вопрос не решить. Это вопрос, который выходит за границы финансовой системы, – вопрос контекстный. И внутри финансового рынка решения, боюсь, просто нет».

По его словам, изменить поведение людей в такой ситуации сложно.

«Можно что угодно сконструировать. Любой пиарщик из любого агентства нарисовал бы сейчас концепцию, которая должна сработать, — дайте только бюджет, и мы всё решим. Но объективно поведение населения от этого мало зависит. Оно видит то, что видит: непонятность перспективы прекращения военного конфликта, перенос военных действий внутри России, закрытость многих возможностей, нестабильность курса акций. Никакими простыми решениями это не перебьёшь. Это просто ожидание нового периода».

Руководитель налоговой практики аудиторской консалтинговой группы «Финэкспертиза» Сергей Зубков обратил внимание на структурный парадокс: реальные доходы населения выросли за полугодие на 1,9%, а потребительская активность – на 4,8% (годом ранее было 2,4%). Люди наращивают траты быстрее, чем растут их доходы. Разрыв эксперт связал с тем, что инфляционные ожидания в какой-то момент перевесили выгоду от хранения денег на депозите, при этом число сделок на рынке недвижимости выросло почти на четверть, ипотечное кредитование – на 50%, спрос на дорогую электронику – в разы.

Директор по работе с состоятельными клиентами БКС «Мир Инвестиций» Денис Габдуллин добавил экономическую поправку: приток на биржу в июле вырос почти вдвое к прошлому году, но это эффект низкой базы, ведь весь год деньги шли в облигации, а состоятельные клиенты по-прежнему избегают акций, хотя рынок оценён дёшево.

Эфир целиком: ссылка.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Цифровой, аналитический образ современного геолога почти не транслируется вовне. Абитуриенты, которых он мог бы привлечь, просто не рассматривают геологию как вариант, потому что публичный образ профессии застрял в отдаленном прошлом. Поэтому геологии необходим новый, синтетический образ профессии, раскрывающий ее цифровую составляющую. 

Виктор Мартынов, ректор РГУ нефти и газа имени И.М. Губкина: «В 1970 году геологический факультет – это была самая элита. Самый большой конкурс был, и все стремились туда поступить. Сейчас ситуация, мягко говоря, не очень хорошая. Из всех девяти факультетов Губкинского университета самый плохой конкурс – на геологическом и механическом факультетах. Это объясняется тем, что учиться тяжело, требования высокие, трудоустройство и зарплата оставляют желать лучшего».

Николай Еремин, декан геологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова:«Мы на Днях открытых дверей и при поступлении [абитуриентов в вуз] достаточно много говорим об устаревших представлениях. Говорим, что геолог сейчас немного не такой, и вообще эта романтика доступна факультативно. Но в целом это современная наука, которая уже далека от небритого рыжего дяди с рюкзаком, который с сигаркой ходит по земле. Тем более методы исследования, методы поиска полезных ископаемых уже изменились. И та прослойка, которая к нам идет, в массе своей это понимает».

Кирилл Чистяков, директор Института наук о Земле СПбГ:«Что касается современного образа географии и геологии, то палатка, рюкзак, молоток – это не клеймо, а один из исторических атрибутов. Если мы хотим показать, что это современная наука, то давайте снимать фильмы о наших новых антарктических станциях, таких как «Восток». Или об автономных жилых комплексах в Арктике. Современная экспедиция немыслима без компьютерной техники, планшетов, приборов спутникового позиционирования, без современных способов измерений дистанций, глубин, способов пробоотбора».

Юрий Панов, ректор МГРИ им. Серго Орджоникидзе:«Последние три-четыре года мы стараемся создавать позитивный образ геолога. Раньше говорили, что он бородат, живет в палатке, играет на гитаре и поет песни. Мы говорим, что это не так, что сейчас совсем другие подходы. Мы активно занимаемся с нашими будущими студентами, рассказываем им, что это другая профессия, это моделирование, дистанционные методы. Важное направление – это профориентация студентов, как это ни странно звучит».

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Профессия геолога окутана в России романтическим ореолом: походы через тайгу или тундру, ощущение вызова, преодоления, поиска, надежды… В общем, всего, что показывает книга Куваева “Территория" и снятый по ней фильм. 

Наше новое исследование, проведенное при поддержке Роснедр и Государственной комиссии по запасам полезных ископаемых, а также проекта “Завтрак с геологом”,  о том, как меняется образ этой профессии, приходят ее новые черты. И что происходит вообще с кадровой ситуацией в сфере геологии, от которой зависит ресурсная обеспеченность страны. 

Тема на первый взгляд узкая, но показательная и для других отраслей. Эксперты говорят о существенном дефиците кадров, но дело не только в том, что молодежь не идет в профессию. Ведущие вузы в последнее время фиксируют приток абитуриентов по этому направлению. Однако, столкнувшись с несоответствием ожиданий действительности, молодые люди уходят из геологии в другие направления. Современная геология требует цифровых навыков, но, получив их, молодежь часто меняет профиль, уходя в IT. А те, кому интересна цифровая составляющая профессии, часто не знают об этой стороне геологии.

Геолог в глазах молодежи – это «старенький дедушка с молоточком», ходит, ищет камушки горной породы». Так один из участников фокус-группы описал свои первые представления о профессии. А потом начинается учеба, и выясняется, что современная геология - это в первую очередь Python, геостатистика, 3D-моделирование пласта и работа в Micromine. Полевая часть остается, но как один из этапов рабочего цикла.

Для части студентов такое открытие становится приятным сюрпризом. Для другой части - разочарованием: «Немного ужаснуло, что у нас будет так много программирования, работа с компьютером, я такого не ожидал». И вот здесь начинается отток кадров с самого входа в отрасль,  люди уходят после первого курса, потому что реальность профессии не совпала с картинкой, которую они себе нарисовали.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Дмитрий Леонтьев: «Будущее не просматривается — и это нормально». Психология жизни в зоне неопределенности

Часть III

Точка опоры внутри: как действовать, когда нет готовой карты

В пограничных ситуациях все, что взято из прошлого, перестает работать — никакого опыта просто нет. Поэтому главный ресурс здесь — опора на самого себя. Общественные ожидания, культурные стереотипы и даже помощь других людей отлично работают в стабильные времена, но в зоне неопределенности нужна личная субъектность.

Избавиться от ожиданий трудно: нам хочется зацепиться хоть за какую-то определенность. Оптимисты и пессимисты в этом смысле похожи — они «точно знают», что будет. Я же не знаю и не могу быть ни тем, ни другим. Но чтобы действовать, нужен оптимизм. Виктор Франкл называл это «трагическим оптимизмом»: все идет плохо, но если я не буду делать все, что могу, будет гораздо хуже. А еще есть хорошая современная метафора — стакан не наполовину пуст и не наполовину полон, его можно наполнить.

Базовый принцип движения в таких условиях — постоянное реагирование на обратную связь. Как в навигаторе: сделал шаг — получил сигнал, приближаюсь к цели или удаляюсь. Забрел не туда — маршрут перестроен. Жизнь в неопределенности — это не хаотичное блуждание, а именно такое саморегулирующееся движение. И здесь критически важен диалог с другими. Приняв на себя ответственность за свою картину мира, я никогда не могу быть уверен, что я прав. Я сомневаюсь, вступаю в диалог с другими людьми, чтобы верифицировать собственные ценности. Диалог — это такое взаимодействие, в котором каждая сторона готова измениться.

Точка бифуркации: время, когда роль личности возрастает

Мир сейчас находится в том состоянии, которое Илья Пригожин называл зоной бифуркации. Старая траектория закончилась, новая еще не определена. И именно в этих зонах, где происходят разрывы детерминации, личность может оказать влияние на исторический процесс — слабые воздействия срабатывают. Когда окно схлопнется и все снова встанет на стабильные рельсы, эта возможность исчезнет. А пока — роль каждого человека, его решений и действий колоссально возрастает. Именно в такие моменты третий подход к будущему — как к полю возможностей — становится не просто экзистенциальной теорией, а прямой необходимостью.

Сможем ли мы массово этому научиться? Люди, готовые самостоятельно принимать решения и прокладывать свой путь, всегда составляли небольшое, но решающее меньшинство. Старшее поколение во многом «дрессированное» — привыкло делать, как сказано. У молодежи другой вызов: не давление системы, а давление собственных импульсов и гедонистических «хотелок» в потребительском обществе. 

Но именно способность удерживаться в неопределенности, не скатываясь ни в пассивный фатализм, ни в иллюзию тотального контроля, и есть сегодня самая востребованная человеческая компетенция. Искусство, и в частности фантастика, могут здесь сыграть свою роль — не указывая, как жить, а сдвигая представления о том, что вообще считать нормальным. А когда-нибудь, когда мир вернется на более предсказуемые рельсы, мы снова начнем писать фантастику — но уже другую.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Образ будущего — это технология, а не фантазия. Как заставить нарратив работать

Часть II

Почему отсылки к прошлому на подростках не работают

Молодежь реагирует на два базовых триггера: справедливость и «кто круче». Подросткам неинтересно быть просто наследниками великих предков, которые когда-то кого-то победили. Они хотят видеть себя созидателями крутой реальности, которая строится прямо сейчас. Поэтому бесконечные «Буратины» и фильмы про войну 45-го года для нового поколения — это скучнилово. Они не цепляют.

Зато цепляет документалка о том, как наши солдаты проходили по газопроводу в тыл врага — чумазые, задыхающиеся, но не сломавшиеся. Эти солдаты молоды и живут прямо сейчас. Их отчаянное стремление завораживает. Или, например, стихийно возникший тренд на заводскую романтику — трек «Сутки трое на заводе», где тяжелый рейв создает ощущение причастности к чему-то дремучему и мощному. Молодежь сама вынимает эти дерзкие смыслы и транслирует их, а большая индустрия до сих пор боится туда идти.

Герой, который не ломается, и эстетика будущего

Какой герой нужен сегодня? Раздвоенный, не рефлексирующий и не ломающийся под давлением. Тот, кто просто делает свою работу. Это мировой тренд: сегодня больше всего финансирования получают тайтлы, где персонаж сохраняет стержень. Для нас это может быть учитель, который приходит в деревню и начинает вести уроки в заброшенной школе. Шаг за шагом он возвращает в деревню жизнь. Или человек, который раз за разом чинит фонарь на неблагополучной улице, пока туда не приходит порядок.

Что касается эстетики, то самый выигрышный ход для создания картины будущего — это ретрофутуризм: взять знакомую, ностальгическую фактуру и перенести ее в завтрашний день. Именно так сработал Fallout и наш Atomic Heart. Советский футуризм — полуразрушенные панельки, параболические антенны, ржавчина — в обрамлении зелени, солнца и работающих технологий дает мощнейший вау-эффект. Не использован пока спорт — а это готовый якорь ностальгии преодоления и побед, который точно выстрелит.

Чей нарратив победит

Прямо сейчас в мировом масштабе доминирует наш, российский, сценарий: история про изолированный мир, который совершил прыжок веры и обратился к своей внутренней силе. История про то, что дерзость, гордость и справедливость важнее гедонизма. 

Проблема в том, что этот нарратив существует пока в стихийном поле. Его создают подростки. Его используют зарубежная киноиндустрия и индустрия развлечений. Однако он не подхвачен нашей внутренней индустрией, которая продолжает снимать «пластиковые» фильмы про уютных алкоголиков и истеричных женщин в коммуналках. В мировом инфополе российские вайбы сейчас на пике виральности. Самое время работать уверенно, профессионально, не бояться радикальных решений. Иначе наша козырная карта окажется в чужих руках. Победит тот, чья картина будущего будет самой заразительной, самой цитируемой и самой привлекательной. И проигрывать эту битву нельзя.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Образ будущего — это технология, а не фантазия. Как заставить нарратив работать

Часть I

Почему одни картины завтрашнего дня становятся заразительными, а другие вызывают отторжение? Как собрать образ будущего, который не просто пугает или развлекает, а управляет поведением миллионов уже сегодня? Об этом в интервью «Платформе» размышляет Мария Невретдинова — нарративный технолог продюсерского бюро Showtime Network, основатель независимого проекта «Графоман[ка]».

Литература о будущем: догоняющая или ведущая?

Книгоиздание держится в арьергарде трендов. То, что издается большими тиражами, почти всегда вторично. К моменту, когда книга доходит до читателя, тренды, которые в ней отражены, уже прошли пик актуальности. Более того, опытный редактор отбирает книгу в свой портфель, только после того как убедится сам и докажет руководству, что затронутые в ней темы, выбранная автором эстетика и пр. уже достаточно любимы в обществе.

Это своего рода гарант того, что книгу раскупят. То есть в основном книга отражает тренд, когда он находится не на гребне волны, а уже составляет ее основную массу — самая широкая часть аудитории уже заряжена интересом к сеттингу, к типажам персонажей, ей не нужно «продавать» концепцию. Тренд давно перезрел.

Осмотрительный книгоиздатель движется вслед за массовой культурой. Благодаря этому книжные магазины для читателя становятся понятным и комфортным пространством, книги можно легко разделить не просто по жанрам, но и выделить в них поджанры и даже отдельные теги. Если бы книгоиздание гналось за сырыми, неокрепшими трендами, выбор книг превратился бы для читателя в прогулку по минному полю. Это плохо сказалось бы на рынке.

Поэтому большинство авторов производит вторичный контент. Они берут знакомые жанровые рамки — постапокалипсис, киберпанк, победившую технократическую машину — вкладывают туда какую-то свою историю и наделяют все это признаками трендов, наиболее распространенных в обществе в последние годы. Путь наименьшего сопротивления приносит плюс-минус гарантированные результаты.

Гораздо сложнее писать на пике тренда и при этом хорошо продаваться, как это делает, к примеру, Пелевин. Он перерабатывает текущую картинку прямо сейчас, иронизирует над ней, предвосхищает тенденции. Наверное, это и есть искусство. Таких авторов единицы.

Читатель любит знакомые сюжеты и сеттинг. Ощущение легкой ностальгии работает на читательскую преданность. Однако когда мы говорим о старом и знакомом, мы не подразумеваем старомодные нарративы. Они у массового читателя вызывают отторжение.

Например, старая советская фантастика может дать нам очень рабочую аутентичную эстетику, но не смысловое ядро. Если взять концепт, который отвечал запросам человека двадцать-тридцать лет назад, и переложить его на сегодня — получится болезненное, оставляющее неприятный осадок чтиво. В сюжетопостроении актуальность важнее ностальгии.

Как собирается картина будущего для социума: ядро, периферия и социальный клей

С точки зрения нарративных технологий, сборка образа будущего — это то же самое, что и создание внутреннего пространства любой истории. Сначала формируется доминирующий нарратив. В центр помещаются элементы с наибольшим эмоциональным зарядом — то, что сильнее всего цепляет и торкает, что подкреплено визуально. На периферию вытесняется все, что не укладывается в стройную логику и вуалирует основные сюжетные ходы: бытовые несоответствия, этические тупики.

Чтобы эти элементы не рассыпались, нужен «социальный клей» — либо большая общая цель, либо разделяемый всеми страх. После того, как все элементы собраны, выстраивается четкая иерархия и правильная последовательность подачи. Причины и следствия, мотивации и реакции.

Сегодня в центре мировой повестки — безопасность, суверенитет, физическая устойчивость. Идея о том, что мы устранили глобальную несправедливость по отношению к нам. Именно это дает мощный эмоциональный выброс, который сделает нарратив заразительным сегодня. Мировой кинематограф успешно пользуется этим триггером на протяжении уже многих лет.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Дмитрий Леонтьев: «Будущее не просматривается — и это нормально». Психология жизни в зоне неопределенности

Часть II

Будущее одновременно манит и пугает — особенно сегодня, когда мир напоминает не прямую магистраль, а скорее зону турбулентности. Доктор психологических наук, заведующий Международной лабораторией позитивной психологии личности и мотивации, профессор департамента психологии факультета социальных наук НИУ ВШЭ Дмитрий Леонтьев в интервью «Платформе» объясняет, почему привычка «точно знать, что будет» все чаще подводит, какой способ смотреть в завтра оказывается самым зрелым и где искать опору, когда прошлый опыт уже не работает.

Проект и его тень: почему «точно знаю, куда иду» может быть ловушкой

Проектное будущее выглядит очень по-взрослому: есть цель, есть план, есть движение. В чистом виде такую модель реализовывал Советский Союз — была поставлена цель, под нее формировалось будущее. Но у проекта есть фундаментальная слабость: когда я ставлю цель и дисциплинированно к ней иду, я становлюсь слеп по отношению ко всему, что в мой проект не вписывается. Я вижу только путь. Древние говорили: если ты чего-то очень сильно хочешь, ты это получишь — и больше ничего.

Более того, если мы строим желаемое будущее, не учитывая настоящего, оно вырождается в набор «хотелок». Возникает самая болезненная проблема — переход от осязаемого настоящего к идеальному будущему. Мостика между ними нет. Именно поэтому горизонт планирования в два года — не слабость, а реалистичная позиция. В мире, который меняется быстрее, чем когда-либо, ставить цели на десятилетия бессмысленно: изменятся и перспективы профессии, и состояние здоровья, и внешние вводные. Реалистично планировать можно лишь в том диапазоне, в котором мы можем рассчитывать на относительную стабильность этих вводных.

Распалась связь времен: почему идеалы берутся из прошлого

Сегодняшнее отношение к будущему в нашем обществе я бы назвал глубоко противоречивым. Ближайшее будущее не просматривается. Парадокс в том, что идеалы, которые задают направление движения, у нас все чаще берутся не из будущего, а из прошлого. В ситуации кризиса происходит то, что Шекспир называл «распалась связь времен»: прошлое — это то, чего уже нет и не будет, настоящее — тропка через трясину, будущее неизвестно, и оно точно не продолжит прошлое.

Движение между персональным и коллективным будущим вообще идет в обе стороны. С одной стороны, человек усваивает социальные ориентиры и через них формирует представление о своем будущем. С другой — персональные установки могут переноситься на коллективное целое. Но я бы не спешил драматизировать общую картину. Данные многолетних мониторингов изучения ценностей показывают: при всех зигзагах и откатах ценности самодетерминации, личной ответственности и выбора глобально движутся в одном направлении — в сторону большей автономии. Это внушает осторожный, трагический оптимизм.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Илья Бальцер: «Не пытайтесь сделать маленькую копию большого города»

Часть II

Норильск: развитие в жестких условиях
Возьмем город Норильск. Он функционирует в очень сложных климатических и географических условиях. И в целом город и «Норникель» — молодцы, они сильно стараются. Просто объективно им очень тяжело с учетом объективных факторов, которые влияют на территориальное развитие. И то, что компания много инвестирует в обновление городской среды и строит современный Лицей имени В. И. Долгих на 1 100 учеников — уникальный для Арктики проект: школа-пансион площадью 18 000 кв. м. для самых одаренных и мотивированных детей — абсолютно правильный шаг. Такие базовые элементы, как хорошая школа или даже качественная кофейня, порой могут стать более весомым аргументом для переезда, чем мы привыкли думать.

Интересно и другое: норильский мастер-план предлагает объединить здания в замкнутую теплую цепочку, чтобы не нужно было лишний раз выходить на улицу. Для этой территории это правильное решение. Для любого другого города я бы сказал, что это ужасно. Но Норильску нужен свой, особый путь.

В Норильске многие хотели бы уехать, и если бы открылось простое и понятное окно для переезда, уехали бы многие. По сути, это превратило бы город в очень большой вахтовый поселок. Экономически это, возможно, рационально. Но можно ли так поступать в рамках государственной политики? У меня большой вопрос.

Планируемое сжатие: меньше людей — не трагедия

При этом надо честно признать: урбанизация идет последние пятьсот лет и будет идти дальше. Люди будут съезжаться в крупные города, а малые города и поселки — уменьшаться. Они не исчезнут совсем, но сжиматься будут. И для большинства таких городов нужно заниматься планируемым сжатием. Я не вижу проблемы в том, что в городе жило 40 тысяч человек, а будет жить 20 тысяч. Создать комфортные условия для 20 тысяч, наверное, проще, чем для 40. Главное — чтобы город продолжал выполнять свою роль в экономике.

Поэтому я бы вообще иначе ставил вопрос. Не «как заманить людей на Север», а «как заново настроить жизнь этих городов в меняющемся мире». Может быть, там будет жить меньше людей, но появятся более интересные институты, особые экономические или правовые условия.

Где связка? О разрыве стратегий и частных городах

Мы часто заявляем одно, а в мастер-плане видим совершенно другое. В Ноябрьске говорят: месторождения истощаются, перестраиваем город из нефтедобывающего в нефтесервисный. Но открываешь мастер-план — а там стандартный набор: развиваем все подряд. Где изменение концепта? Базовая идея должна как стержень вытягивать практические решения, а у нас идеи отдельно, решения отдельно. Как накатанная колея — так и работаем.

Мастер-планы должны были сломать этот разрыв между экономической стратегией и территориальным развитием, но мы пока не до конца научились так делать. Для моногородов выход вижу в том, чтобы план был не просто административным документом, а частью стратегии самого предприятия. 

Если смысл существования населенного пункта — обслуживание интересов компании, может быть, стоит честно это признать и ввести понятие «частных городов». Они у нас де-факто уже есть — закрытые города «Росатома». Там корпорация несет полную ответственность за территорию, и тогда запросы бизнеса напрямую увязаны с тем, что дает городская инфраструктура. Появляется та самая связка, которой сегодня так не хватает.

В свое время в Сибирь ехали за свободой — потому что здесь не все законодательство Российской Империи работало. Может быть, и сейчас стоит посмотреть в эту сторону: искать для каждого города свой уникальный облик, свои особые условия, а не пытаться сделать из каждого маленького города маленькую копию мегаполиса. Может быть, тогда и люди найдут свой повод остаться.

Ссылка на полную версию материала.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Илья Бальцер: «Не пытайтесь сделать маленькую копию большого города»

Часть I

Продолжаем серию дискуссий о реконцептуализации индустриальных городов — и в особенности северных территорий, где климат и география создают уникальные вызовы. Можно ли назвать справедливым подход, при котором для северных городов заранее уготована роль «времянок»? Стоит ли бороться за прирост населения или разумнее учиться «планируемому сжатию»? И что на самом деле может заставить профессионала переехать на Крайний Север? Об этом в интервью «Платформе» размышляет Илья Бальцер, генеральный директор Института территориального планирования «Град» (Омск). Эксперт много работает с северными территориями и моногородами и предлагает посмотреть на их будущее без привычных иллюзий.

Этическая ловушка: решать за людей, как им жить

Меня часто занимает вопрос: насколько мы вообще можем вставать в позицию демиурга и решать за людей, как им жить. Давно идут разговоры, что к северным городам нужно подходить иначе — не строить много жилья, не вкладываться в образование и городскую среду, потому что это якобы территории для временного проживания. Приехал человек на пять-десять лет, заработал и уехал на большую землю.

Проблема в том, что люди там остаются, и далеко не все хотят уезжать. Человек часто любит место, где родился или прижился. Если мы на государственном уровне решим, что это «времянки», то поставим этих людей в заведомо ущербное положение — дадим им меньше, чем жителям других городов. Это кажется мне не очень справедливым.

Автоматизация сама сделает свою работу

Впрочем, я думаю, мы придем к трансформации этих территорий естественным путем — без специальных политических решений. Просто потому что появляются возможности вести хозяйственную деятельность дешевле. Люди — это всегда очень дорого. А автоматизация эту стоимость снижает.

Я уже видел, как пяток КамАЗов самостоятельно едет за лидирующей машиной по тундре. Это снимает потребность в водителях. Компании активно продумывают удаленное управление техникой и целыми объектами. 

Четвертая промышленная революция сама подтолкнет нас к тому, о чем мы пока спорим. Если где-то можно обойтись без постоянного присутствия человека, бизнес так и сделает — просто потому что это дешевле.

Кофейня, школа и сервисы: что нужно профессионалу

Пока же города конкурируют за людей, и здесь надо четко понимать целевую аудиторию. Если мы хотим привлечь молодых профессионалов, то отбрасываем базовые вещи вроде зарплаты и карьерного роста — они должны быть по умолчанию. А дальше возникает вопрос среды. Если человек живет в Тюмени, где с городской средой очень неплохо, то переехать в город со средой хуже он сможет только за гораздо большие деньги.

Дальше идут сервисы, заточенные именно на эту аудиторию. Мы должны развивать досуг для людей 20–40 лет и не тратить ресурсы на условный «серебряный возраст». Часто это молодые семьи, поэтому критически важно высококлассное школьное и дошкольное образование.
Например, в Южно-Сахалинске многие отмечают качественное школьное образование как фактор, удерживающий от переезда на «большую землю». Это якорь. Когда ты понимаешь, что за свои деньги получаешь хорошую квартиру, нужные тебе кафе, спортзал и отличную школу для ребенка — это уже интересное предложение.

Хороший пример — Тобольск. Город во многом живет вокруг нефтехимического завода СИБУРа. Там приоритет развития у филиала Тюменского индустриального университета с кафедрами под задачи предприятия — и это логично.
Профильный вуз, готовящий кадры для производства, а не попытка создать университет на все случаи жизни. Такой подход мне гораздо ближе.

Ссылка на полную версию материала.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Корпоративная лаборатория как система связей. Как устроен R&D внутри крупной компании?

Часть II

Где связи работают & где рвутся?

Партнерская модель хорошо работает на стадии разработки. Российские научные команды, как выяснилось на практике, выходят на рабочий прототип за шесть-девять месяцев — втрое быстрее, чем китайские и ближневосточные университеты на аналогичный запрос.

«В какой-то момент казалось, что наша наука, материаловедение, отстает. Для меня было достаточно удивительным, когда мы пообщались с зарубежными партнерами. Один из партнеров говорил, что по катализу с точки зрения фундаментальных школ в мире есть две школы — российская и американская», — говорит вице-президент по инновациям Виталий Бусько.

Но дальше по цепочке связь рвется. На стадии промышленного пилотирования российские компании реагируют принципиально иначе, чем китайские.

«Мы приходим с новым материалом и туда, и туда. И в Китае разработки берут сразу: "Ну, давайте, привозите, и завтра будем начинать". В то время как в России мы погружаемся в бюрократию. А иногда говорят: "К китайцам идите, попробуйте, а потом приносите нам"», — описывает Бусько.

Другой разрыв — между лабораторным результатом и промышленным масштабом: структурная проблема, которую признают все участники дискуссии.

«В лаборатории можно получить практически все что угодно, но довести до промышленного производства, отмасштабировать — это очень нетривиальная задача, потому что процессы, которые идут в пробирке и в большом реакторе, идут совершенно по-другому — по-другому происходит кинетика процесса, массоперенос, гидродинамика», — говорит генеральный директор «СИБУР Инновации» Ильназ Зарипов.

СИБУР решает эту проблему через отдельную инфраструктуру масштабирования: строящийся в Казани научный центр на 19 000 квадратных метров отводит половину площадей именно под пилотные и модельные установки — промежуточные ступени между пробиркой и заводом.

А как происходит коммуникация?

Отдельный вопрос — как устроена коммуникация между уровнями. Участники дискуссии сходятся в том, что это человекоцентричная система. Никакая цифровая инфраструктура не заменяет плотного личного контакта.

«Это человекоцентричный бизнес. Какая бы инфраструктура ни была — пока я не приеду в "Норникель" и не поговорю с руководителем лаборатории, здесь нужна плотность коммуникации. С "Норникелем", с СИБУРом у нас так: мы раз в неделю точно с разными подразделениями встречаемся, разговариваем», — говорит Джабраилов.

Однако симметрии в коммуникации пока нет. Бизнес жалуется, что университеты редко приходят с инициативой сами.

«Из тех 30 проектов, которые у нас уже запущены, процентов 80–90 — это проекты, которые сгенерировали ребята самостоятельно. Хотелось бы обратной картины, когда университет понимает, что нужно, и приходит сам», — говорит Бусько.

Университеты, в свою очередь, указывают на то, что им не хватает понимания бизнес-логики:

«Университетам тоже надо научиться заниматься маркетингом инноваций. Надо приходить с комплексными технологическими проектами, с выходом на конкретное технологическое решение», — признает Джабраилов.

Можно назвать это асимметрией языков и логик, которую обе стороны только начинают осознавать как системную проблему, требующую системного решения.

Что показывает эта модель?

Корпоративный R&D-центр в описанной конфигурации —не самодостаточная структура. Его ценность определяется не тем, сколько у него оборудования и сотрудников, можно сказать, тем, насколько плотно и эффективно он связан с внешними партнерами: университетами на входе и производственными площадками на выходе.

Именно там, где эти связи работают, в скорости разработки с российскими научными школами, модель дает результат. Именно там, где они рвутся, на стадии промышленного пилотирования внутри страны, возникает главный камень преткновения. Решить его организационными изменениями внутри одной компании невозможно: это вопрос устройства всей системы связей между наукой, бизнесом и производством.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Корпоративная лаборатория как система связей. Как устроен R&D внутри крупной компании?

Часть I

Когда говорят о корпоративных инновациях, обычно обсуждают бюджеты, патенты и продукты. Реже — то, как сама организация устроена изнутри: кто с кем взаимодействует, по какой логике выстраиваются связи между бизнесом, наукой и производством и где в этой системе возникают разрывы. Между тем именно организационная модель определяет, работает ли R&D-центр как реальный инструмент или остается витриной.

На базе недавно открытой палладиевой лаборатории «Норникеля» прошел экспертный клуб, в котором участвовали представители крупного бизнеса, университетов и институтов развития. Разбираем, какая модель там описывалась и что она говорит об устройстве корпоративного R&D в целом.

Три уровня системы

Участники дискуссии в разных формулировках описывали одну и ту же трехуровневую конструкцию: государство — бизнес — университеты. Каждый уровень имеет свою логику, свои интересы и свою инфраструктуру. Проблема не в том, что уровни существуют отдельно, — они всегда существовали таким образом, проблема кроется в том, что между ними нет достаточно плотных и постоянных связей.

«Есть огромная институция, государство активно вовлечено, деньги выделяются. Просто университетам и компаниям надо научиться быстро договариваться, быстро прототипировать проекты и интегрироваться в нацпроекты, чтобы компаниям обеспечивать финансовое плечо для ускоренных инноваций», — говорит вице-президент по технологическим партнерствам «Сколтеха» Шамхал Джабраилов.

Но одних намерений недостаточно. Нужна специализированная инфраструктура на каждом уровне.

«У корпораций должна появиться специальная инфраструктура для работы с университетами. Должны появиться специальные люди, которые, с одной стороны, понимают бизнес-запрос, могут рассчитать экономическую эффективность проекта, а с другой стороны, могут поговорить с университетами и погружаться в те технологические заделы, которые в университетской среде возникают», — добавляет Джабраилов.

Как устроено ядро?

Центр палладиевых технологий «Норникеля» — конкретный пример того, как такая инфраструктура выглядит на уровне бизнеса. Внутри компании существует проектный офис: кандидаты и доктора наук с прикладным и фундаментальным опытом, которые выступают генеральными заказчиками разработок. Их роль —формулировать задачу, добавлять экспертизу по металлу и управлять внешними партнерствами.

«По каждому проекту мы выбираем научный коллектив, у которого огромная многолетняя экспертиза в данной конкретной технологии, а мы добавляем в этот процесс фундаментальную экспертизу по палладию, наши аналитические возможности, доступ к конечным производителям и потребителям», — объясняет директор Центра Дмитрий Изотов.

Всего более 25 лабораторий-партнеров. Это динамическая сеть: под каждый проект выбирается своя команда. Компания не строит универсальную лабораторию, которая закрывает все, скорее она агрегирует узкие компетенции под конкретные задачи.
Физическая лаборатория, открытая недавно, вписана в эту же логику.

«Наша лаборатория не сфокусирована на то, чтобы делать полностью самостоятельно материалы от момента появления идеи до опытно-промышленных испытаний. Это было бы очень странно — для этого надо иметь компетенции во всех материалах одновременно в очень большом объеме. Наша лаборатория является очень хорошим дополнением к тем работам, которые мы ведем с помощью наших контрагентов», — говорит руководитель направления исследований Сергей Салтыков.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Дмитрий Леонтьев: «Будущее не просматривается — и это нормально»: психология жизни в зоне неопределенности

Сегодня день рождения у Дмитрия Алексеевича Леонтьева — доктора психологических наук, заведующего Международной лабораторией позитивной психологии личности и мотивации, профессора департамента психологии НИУ ВШЭ.

Мы в «Платформе» посчитали, что день рождения — хороший повод для публикации его авторской колонки с рассуждениями о будущем именно сегодня. А заодно — выражаем Дмитрию благодарность за интересный разговор и желаем ясного горизонта.

Часть I

Три оптики будущего: от прогноза к полю возможностей

Я выделяю три принципиально разных способа отношения к будущему. Первый — прогностический. Мы строим некую модель будущего, но себя в нее не включаем. Это попытка угадать, что там будет, — но нас это как будто не касается. Второй — проектный. Это будущее как желаемое целевое пространство, которое мы хотим строить и к которому осознанно движемся. Здесь я уже являюсь субъектом.

Третий способ я называю диалоговым. Это будущее как поле возможностей. Я не знаю точно, что будет, и не стараюсь раньше времени превратить неопределенность в определенность. Я понимаю, что набор возможностей меняется — и под влиянием не зависящих от нас факторов, и под влиянием наших собственных действий. Я выбираю из этого спектра то, за что готов принять ответственность, во что готов вложиться, — и так двигаюсь. Если первые два подхода строят определенность, то третий сохраняет неопределенность как данность и ресурс. Я взаимодействую с будущим, как ежик в тумане.

Тревога — не враг, а сигнал, что будущее существует

Тревога психологически возникает именно там, где появляется зазор между настоящим и будущим, где есть неопределенность. Мы видим угол — но не видим, что за ним. Тревога неприятна, и людям свойственно пытаться устранить ее из жизни. Проблема в том, что, когда мы гоним тревогу в дверь, она влезает в окно — разрастается и принимает патологические формы. Сама по себе тревога нормальна. Главное — не избавляться от нее, а учиться с ней жить.

Убрать тревогу можно только ценой ликвидации будущего. Если я могу распланировать жизнь на тридцать лет вперед и предполагаю, что ничего не изменится, — я просто воспроизвожу настоящее. Тревоги нет, но будущего тоже нет. Именно на этом фоне сто лет назад вырос европейский экзистенциализм — как описание жизни человека в мире тотальной неопределенности, где прошлый опыт уже не работает. Карл Ясперс ввел понятие пограничной ситуации — ситуации, в которой нельзя не измениться. И сегодня эта оптика становится все более прикладной.

Проект и его тень: почему «точно знаю, куда иду» может быть ловушкой

Проектное будущее выглядит очень по-взрослому: есть цель, есть план, есть движение. В чистом виде такую модель реализовывал Советский Союз — была поставлена цель, под нее формировалось будущее. Но у проекта есть фундаментальная слабость: когда я ставлю цель и дисциплинированно к ней иду, я становлюсь слеп по отношению ко всему, что в мой проект не вписывается. Я вижу только путь. Древние говорили: если ты чего-то очень сильно хочешь, ты это получишь — и больше ничего.

Более того, если мы строим желаемое будущее, не учитывая настоящего, оно вырождается в набор «хотелок». Возникает самая болезненная проблема — переход от осязаемого настоящего к идеальному будущему. Мостика между ними нет. Именно поэтому горизонт планирования в два года — не слабость, а реалистичная позиция. В мире, который меняется быстрее, чем когда-либо, ставить цели на десятилетия бессмысленно: изменятся и перспективы профессии, и состояние здоровья, и внешние вводные. Реалистично планировать можно лишь в том диапазоне, в котором мы можем рассчитывать на относительную стабильность этих вводных.

Фото: Софья Карпенко

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Максим Данькин: «Без инноваций здесь не выжить». Почему каждый арктический город — это инновационная лаборатория

Часть II

Как городам находить новую специализацию, когда ресурсы заканчиваются?

Про Воркуту часто говорят, что она умирает: действительно угольная отрасль начала падать, город мог деградировать. Но когда мы стали смотреть складские мощности, оказалось, что там самые большие объемы складских помещений в Арктике. Так город находит новую специализацию — становится крупным логистическим хабом, потому что восточная часть Ненецкого автономного округа во-многом осваивается зимниками именно из Воркуты. Это пример стихийной, вынужденной смены специализации, но пример удачный.

Освоение Западной Сибири, напротив, породило множество городов, жестко завязанных каждый на свое месторождение. Так появились Муравленко, Губкинский — города-пятидесятитысячники. Пока есть нефть и газ, они живут. Но что будет через 50-100-200 лет, когда ресурсы истощатся? Это настоящая мина замедленного действия. И здесь как раз нужна планомерная работа по поиску новой функций, не дожидаясь, пока грянет кризис.

Смена специализации может сформироваться стихийно, но лучше, когда она задается на управленческом уровне, стратегически. Здесь мы возвращаемся к той самой функциональности: у Нарьян-Мара и Воркуты разные субъекты федерации, но экономические связи завязаны на Республику Коми, а не на Архангельск. Город может находиться в другом регионе, но выполнять функцию базы для освоения месторождений вахтовым методом в другом.

Что выгоднее на Севере: конкуренция или кооперация?

Конкуренция между городами существует — взять хотя бы историческую битву Архангельска и Мурманска. Но проблема в том, что города не всегда понимают, насколько они разные. У Архангельска — купеческая, торговая история, это классический Русский Север. Мурманск — это рыбаки и военные, большая логистика. 

Деструктивной конкуренция становится тогда, когда территории начинают перехватывать одни и те же функции. Потому что в широком смысле все системы работают одинаково. 

Представьте: в одном регионе два муниципалитета решают построить два одинаковых завода электрооборудования. Грамотный губернатор соберет инвесторов и скажет: «Ребята, вы же рынок не поделите, оба будете неэффективны». В масштабах страны то же самое: если города перехватывают одинаковые функции, они не делают лучше ни себе, ни государству, поэтому нужно выстраивать кооперационные связи.

Как китайский опыт промышленных цепочек применить в Арктике?

Интересный кейс — Китай. Там столкнулись с похожей проблемой «дублирования промышленных функций»: в больших провинциях начали строить одни и те же заводы, и это привело к неэффективности. На административном уровне запустили систему «председателей промышленных цепочек». Губернатор провинции становится председателем сквозной цепочки, его задача — превратить разрозненные экономические зоны в единый организм. 

Создается цифровая платформа, и в одной территории поддерживаются, например, только интегральные микросхемы, в другой — робототехника, которая использует эти микросхемы. Все остальное не поддерживается — бизнес, пытающийся повторять чужие функции, просто умирает. Выстраивается цепь, где территории друг другу помогают, а не мешают. Это проектное управление, положенное в «цифру». 

Китайский опыт можно и нужно выстраивать и на нашем Севере. Те, кто рискнут создать такую систему у нас, сделают серьезную административную инновацию. И это будет шаг далеко вперед.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Максим Данькин: «Без инноваций здесь не выжить». Почему каждый арктический город — это инновационная лаборатория

Часть I

Что первично для арктического города — социальное развитие или промышленное освоение? Как выстроить кооперацию между разными по функциям территориями и почему нельзя учить мэра Норильска и мэра южного моногорода по одним лекалам — об этом в интервью «Платформе» рассказывает генеральный директор Экспертного центра «Проектный офис развития Арктики» (ЭЦ ПОРА) Максим Данькин.

Почему без инноваций на Севере не выжить?

Тезис про «города-лаборатории» абсолютно верен, и я бы его даже усилил. Лаборатория для такого города — не опция, не конкурентное преимущество, а фактически обязательное условие существования. Территории Крайнего Севера — это место, где без инноваций просто не выжить.

Эконом-географы часто подчеркивают: в Арктике критически важно сохранять вузы — в Архангельске, Мурманске, Норильске. Человек, который получает высшее образование на этих территориях, по факту получает сразу два. Первое — по специальности. А второе — это способность на этой территории выживать и созидать. И такая способность сама по себе подразумевает умение воспринимать и создавать инновации. 

Города, которые существуют и развиваются на Севере, уже по факту являются лабораториями — они позволяют находить уникальные технологии и системы для жизни, промышленности, энергетики, добычи и очистки воды. Любой такой город — это полигон для апробации технологий. У каждого северного города своя специализация, и технологии всегда привязаны к тому ресурсу, который осваивают, или к специфическим климатическим условиям. 

Норильск — это, конечно, лаборатория по изучению и мониторингу вечной мерзлоты, а также созданию металлургических технологий. Хороший пример — и это действительно история мирового уровня — внедряемые «Норникелем» подземные беспилотные технологии, которые работают на повышение производительности и безопасности.

Салехард также продвинулся в направлении изучения вечной мерзлоты — там есть научный центр, свои скважины для фонового мониторинга по всему Ямалу.

Предприятия «Лукойла» в Усинске сосредоточены на технологиях для добычи нефти в сложных пластах. Мурманск — это история про море: там качественный вуз по подготовке специалистов рыбной отрасли, по повышению эффективности такого промысла. Почти все эти территории — лаборатории для апробации технологий, нужных для решения именно той функции, которую выполняет конкретный город.

Зачем каждому северному городу своя функция?

Функциональность — ключевое слово для понимания логики северных городов. Когда мы с коллегами разрабатывали концепцию опорных населенных пунктов — а этот термин появился еще в 2019 году, — мы как раз закладывали принцип: у каждого города своя функция, и они не должны быть одинаковыми.

Норильск позволяет осваивать огромный Норильский промышленный район и одновременно является сборкой для всего Таймыра. Но Норильск не существует без Дудинки, и наоборот — это два города в абсолютной технологической зависимости.

Североморск рядом с Мурманском — военный город: мужья на службе, жены едут в Мурманск работать. Тарко-Сале — административный центр, из которого выведена вся промышленность. 

Советский эконом-географ Самуил Венедиктович Славин еще в свое время выделял города-базы, города-столицы, города подлета. Эта система работает до сих пор. Самый крупный по пассажиропотоку аэропорт на Севере — Новый Уренгой. Почему? Потому что это территория подлета: и Ванкорское месторождение «Роснефти», и многие другие проекты осваиваются именно через Новый Уренгой — туда прилетают, а дальше идут вертолетами.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Владимир Ямщиков (основатель центра компетенций по развитию территорий «Териномика»): «Людям нужен ответ на простой вопрос: “что мне здесь делать?”»

Главная проблема повального мастер-планирования и брендинга — их оторванность от жизни человека. Горожанам не нужны абстрактные термины, им важен понятный ответ на вопрос: «Что мне здесь делать и почему это про меня?». Нарратив должен быть не пассивным существительным, а глаголом действия.
Фокусироваться только на истории и мифах — тупиковый путь. Житель не может каждый день рефлексировать прошлое: у него есть повседневные задачи и базовые потребности. Никакой бренд не приживется, если из крана течет грязная вода, а человек идет по разбитой улице мимо заброшенных домов.

Отдельная проблема — слепое следование трендам. В подмосковном Дмитрове потратили миллионы на бренд «Dmitrov Ski», следуя тогдашней моде на англицизмы. Однако горожане концепцию не приняли: горнолыжные курорты находятся далеко от города, стоят довольно дорого и не являются частью повседневной жизни большинства жителей. Туристы приезжают кататься за город, но сам бренд не отвечает на вопрос, что он дает Дмитрову и его горожанам.

Тренды быстро устаревают, тогда как реальные изменения требуют долгой работы. Сегодня развитие во многом держится на сообществах и крупном бизнесе: у муниципалитетов, зажатых в рамки коротких политических циклов, часто нет на это ни денег, ни времени. Но и бизнес-инициативы не сработают, пока власть не закроет базовые дефициты городской среды.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Сообщества как главный дефицит территорий

В условиях, когда горизонт планирования чиновников сузился до нескольких лет, единственным якорем развития территорий становятся люди, но именно их готовность играть вдолгую оказалась в глубоком кризисе. Бизнес готов передать бразды правления активным горожанам, но передавать их в большинстве моногородов пока некому — локальные группы слабы, атомизированы и пасуют перед сложной экономикой. Переломить этот тренд удается лишь там, где жителей перестают воспринимать как пассивных потребителей и превращают в соавторов, готовых вкладывать в среду собственные дела и услуги. Чьим голосом должен говорить современный город, чтобы запустить это внутреннее движение и разбудить территории, застрявшие в колее старых смыслов?

Представляем фрагменты из экспертной сессии «Город как нарратив» сообщества Noôdome

Дмитрий Еловский (Руководитель комитета по социальной архитектуре РАСО): «В устойчивом сообществе обязательно должен быть бизнес, мыслящий на годы вперед»

Живые сообщества — главные проводники городских смыслов, но сегодня они критически неустойчивы. Большинство объединений распадается, как только исчезает внешний куратор или финансирование, а государственные мероприятия для активистов остаются лишь пустой формой. Раскачать людей сложно: мешают общественная атомизация и застрявшие в головах старые ментальные клише.

Главный фактор выживания сообщества — участие в нем локального бизнеса. Предприниматели привыкли планировать на годы вперед и нести ответственность за среду, поэтому они сильнее всего привязаны к своей территории. В устойчивой модели необходим баланс: нельзя оставлять проектирование будущего только чиновникам и общественникам. Успешный пример такой синергии — объединение «Байкальские стратегии» в Иркутске, которое живет уже более 15 лет и реально влияет на развитие городской среды. 

Юлия Мазанова (заместитель генерального директора по устойчивому развитию и корпоративным коммуникациям, «Металлоинвест»): «Устойчивые сообщества — мечта бизнеса, но самостоятельно драйвить развитие города они не смогут»

В условиях, когда горизонт планирования развития города часто сужается до формулы «мэра через три», долгосрочные нарративы становятся главным якорем развития. Мечта любого крупного бизнеса — чтобы подлинным продюсером территории выступало сильное местное сообщество. 

К сожалению, реальность такова: устойчивых сообществ, способных самостоятельно вести за собой территории, у нас критически не хватает. Это главный дефицит.

В моногородах базой всегда остается экономика, а не туризм или наследие. Именно поэтому вынужденным продюсером городов сегодня становится бизнес. Локальные сообщества пока формируются лишь вокруг отдельных точечных тем. Мы понимаем, что идеальная формула такова: органы власти реализуют градостроительную и экономическую стратегию, бизнес формирует значимую налоговую базу, а активные сообщества формируют те самые городские нарративы и значимые темы для развития.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Одно из направлений нашей работы — оценка поведения бизнес-элиты. Вот и не прошли мимо нашумевшего политического эссе Андрея Мельниченко на страницах The Economist. Руководитель ЦСП «Платформа» Алексей Фирсов в колонке для Forbes разбирает скрытые мотивы, контекст и цену такой публичной рефлексии.

Ссылка: https://www.forbes.ru/mneniya/565220-kvantovaa-geopolitika-zacem-andrej-mel-nicenko-obratilsa-k-zapadnoj-auditorii

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Кино как инструмент социальных изменений

На Российской Креативной неделе Национальная Медиа Группа совместно с ЦСП «Платформа» представила результаты исследования «Кино как инструмент социальных изменений» — проекта, посвященного изучению социального воздействия российских фильмов и сериалов.

Россияне ждут от кино смысла

Исследование показало: российское кино стало повседневной практикой для большинства зрителей. 82% опрошенных смотрят отечественные фильмы и сериалы регулярно, при этом 54% зрителей смотрят преимущественно российский контент.

При этом 88% зрителей стабильно высоко оценивают уровень отечественного кинематографа, признавая его роль в формировании культурного кода: 75% согласны, что кино укрепляет связь с российской культурой, 73% считают, что оно помогает понять историю страны, а 68% отмечают, что оно вызывает гордость.

Одновременно меняются ожидания аудитории. Сегодня зрители все чаще ищут в кино возможность задуматься над важными общественными темами. Утверждения «кино должно поднимать важные темы» и «кино должно расширять кругозор» получили самые высокие оценки — по 8,8 балла из 10.

Парадокс массовости и глубины

Одним из интересных наблюдений исследования стала взаимосвязь между массовостью фильма и его социальным влиянием. Данные показывают, что для российского зрителя пока складывается две преобладающие модели восприятия кино. С одной стороны — развлекательные проекты с широким охватом (до 50%), но со средним социальным воздействием (индекс влияния — около 30). С другой — более серьезные и глубокие работы, которые находят сильный отклик у зрителей (индекс влияния — 61), но пока охватывают более узкую аудиторию (около 7%).

При этом между этими полюсами остается значительная свободная зона: фильмов, которые были бы одновременно легкими по форме и значимыми по влиянию, в массовом восприятии встречается немного. Дополнительно исследование показало: средняя оценка фильма или сериала на онлайн-платформах и его социальное влияние почти не связаны между собой. Высокий рейтинг на сайте не всегда означает сильное социальное воздействие, и наоборот — тихие, камерные работы могут оставлять глубокий след у тех, кто их увидел.

Топ-10 фильмов/сериалов с социальным воздействием по мнению экспертов:
🔹 «Встать на ноги»
🔹 «Ландыши-2»
🔹 «Август»
🔹 «Красавица»
🔹 «Группа крови»
🔹 «Здесь был Юра»
🔹 «Мужу привет»
🔹 «Сводишь с ума»
🔹 «На деревню дедушке»
🔹 «Легенды наших предков»

Эти работы объединяет один принцип: они делают видимыми тех, кого обычно не замечают, и показывают честные истории, основанные на реальном опыте.

Запрос на «невидимых» героев

Исследование выявило любопытную закономерность: выбранные фильмы объединяет один принцип — они выводят на экран людей и ситуации, которые чаще всего остаются за кадром.

Особенно показателен запрос на расширение «нормы» в кино: большинство зрителей нейтрально или положительно воспринимают персонажей с физическими особенностями, ментальными расстройствами и хроническими заболеваниями — вне зависимости от их роли в сюжете. Для социального кино это прямое указание на нишу: фильм, где тема особенностей героя не становится сюжетным «костылем», имеет все шансы на принятие.

Однако аудитория быстро устает от фальши. Эксперты выделяют несколько системных барьеров, которые мешают социальному эффекту: искусственный герой, сконструированный под институциональный заказ; механическая гиперинклюзия, когда персонаж с особенностью существует в фильме не как человек, а как иллюстрация идеи; менторский тон, когда готовые ответы и прямые объяснения вызывают у зрителя защитную реакцию.

Механизм воздействия

Исследование подтвердило: кино влияет на ценности и поступки (85% зрителей уверены в этом), но эффект носит отсроченный и накопительный характер. Важнейшим фактором становится совместный просмотр: фильмы, которые смотрят вместе с близкими, дают на 15% более высокий поведенческий эффект. Именно в разговоре после просмотра, в столкновении интерпретаций и происходит настоящая работа смысла.

Полная версия исследования.

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Что показывает рейтинг ЦСП «Платформа»

Запрос на социальные пространства, которые открыты, многофункциональны, консолидируют сообщества и часто проектируются с учетом их интересов. Городам, особенно сравнительно небольшим, нужны социальные хабы, точки консолидации.

Инвестором здесь часто выступает бизнес, который выдвигает концепцию «градообразующего человека»: формирования среды, вовлеченной в городскую повестку. Поэтому и у «Норникеля» с норильской «Башней» , и Леонида Михельсона, запустившего ГЭС-2 в Москве, и у «Магнитки» с парком «Притяжение» здесь общие подходы: открытость, интерактивность, ставка на сообщества.Это, кстати, часто выступает в противоречие с традицией: контролировать, регламентировать, поставить вахтёра. Мы видим, что бывают и принципиально замкнутые пространства: созданные для людей, но без людей.

На фоне градостроительных дискуссий в отношении наследия (яркий пример - ситуация с «Электрозаводом» в Москве) важно, что инвесторы часто идут по пути ревитализации пространства, наполнения его новой идеей, но с сохранением архитектурной преемственности. Через архитектуру происходит синтез традиций.

Ключевые идеи рейтинга и подходы к реализации социально значимых архитектурных проектов фиксируют эксперты:

Олег Шапиро, сооснователь бюро WOWHAUS:
«Архитектура сама по себе не гарантирует социального эффекта. Она только дает возможность: открыть пространство, сделать его проницаемым. Дальше многое зависит от заказчика и пользователей. Один и тот же объект может стать частью города, а может остаться закрытой формой».

Антон Финогенов, директор по развитию среды «Дом РФ»:
«“Вау-здание” часто воспринимается как обязательный пункт мастер-плана. Но эффект новизны быстро заканчивается. Успешный объект должен не просто удивлять, а работать с городом: учитывать сообщества и давать людям новые смыслы».

Сергей Георгиевский, председатель Экспертного совета Агентства стратегического развития «ЦЕНТР»:
«Многие архитекторы предлагают для Арктики универсальные решения — стекло, бетон, условный “Арбат”. Но этим территориям нужен другой язык, связанный с климатом и образом жизни. Нужна лаборатория для поиска современных решений».

Ирина Жуйкова, директор департамента социальной политики «Норникель»:
«Для Норильска важны третьи места: девять месяцев зима, людям нужно встречаться. “Башня” стала таким пространством. Туда приходят за общением, за возможностью реализовать свой проект. Это “социальный кислород” для города».

Владимир Костеев, референт управления Президента РФ:
«Объект должен начинаться после социального проектирования. Что мы хотим поменять в среде? Архитектурный объект не должен быть просто красивой декорацией. Он должен рождаться из ответа на вопрос: что мы хотим поменять в среде? Если ответ найден, архитектура становится частью жизненного сценария людей — с ней начинают взаимодействовать, к ней возвращаются, вокруг нее возникает новая активность».

Алексей Муратов, партнер КБ Стрелка:
«Архитектор — единственный участник строительного процесса, который представляет сферу культуры и отвечает за то, каким будет пространство, в котором людям предстоит жить. Важно, чтобы его голос был одним из ключевых при принятии решений наряду с экономическими, инженерными и строительными компетенциями».

Рейтинг доступен по ссылке.

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»