Платформа | Социальное проектирование

Территориальная айдентика: как городу научиться говорить о себе

Многие города хотят иметь узнаваемый, отличающий их образ, но получают его далеко не всегда. В новом исследовании ЦСП «Платформа» «Территориальная айдентика. Как города формируют уникальный стиль» мы изучили эволюцию подходов к формированию уникального стиля, технологии его создания и главные ошибки регионов.

Мы проанализировали российские практики и выделили четыре типичные проблемы:

🔺 Стиль не должен сводиться к логотипу – за ним нет ни стратегии, ни содержания
🔺 Результат не переживает смену команды – идентичность «привязана» к конкретному руководителю
🔺 Разрозненные практики не складываются в целое – интересные инициативы без общей рамки остаются набором отдельных проектов
🔺 Привозная культура принимается за свою – яркие фестивали не порождают местную идентичность, если не выращены изнутри.

Какие выводы мы сделали:

🔹 Айдентика растет снизу. На старте важно хорошо изучить историю, ремесла, географию и память места.
🔹 Тестируйте на жителях. Любые гипотезы нужно проверять через групповые обсуждения, стратсессии и воркшопы.
🔹 Делайте сами. Внедрение новой айдентики почти всегда встречает сопротивление, и оно заметно сильнее, если стиль делала внешняя команда.
🔹 Сделать стиль только полдела. Чтобы он прижился, его нужно постоянно продвигать.
🔹 Стилю нужна институциональная опора: прямой диалог с сообществом, грантовые и конкурсные механизмы, образовательные программы.

Как это работает на практике

📍 Норильск: опора на своих. Как работать с креативным классом на Севере? Вместо привозных решений Агентство развития Норильска вместе с Universal University провели стратегическую сессию с местным сообществом на основе собственного исследования творческого предпринимательства города. Итогом стали дорожная карта и четыре пилотных проекта: общее пространство для креативного класса, новые курсы Академии, выстраивание коммуникации внутри творческой среды, развитие креативной бизнес-среды.

📍 Иркутск: хрестоматийный пример «как делать не надо». В 2017 году администрация заказала разработку бренда через госзакупки с жесткими сроками. Из-за спешки результат оказался «вопиюще не зашедшим» у горожан. Теперь этот кейс используется в профессиональном сообществе как наглядный антипример. Главная ошибка — желание «показать картинку к сроку» вместо честного диалога с жителями. Идеальный контрпример к тезису о необходимости тестирования гипотез на сообществе.

📍 Кострома: сказка, которая приносит деньги. Бренд «Сказочная Кострома — родина Снегурочки» вышел на федеральный уровень. Сказка перестала быть просто красивой легендой и стала реальным экономическим инструментом: российская Снегурочка возглавляет городские фестивали, проводит собственные праздники и представляет Кострому на международных выставках. За 5 лет налоговые поступления и от туризма в бюджет области выросли в три раза. Прямое попадание в пункт про «развитие креативных индустрий, которые создают дополнительную экономику».

Зачем городу стиль? Сегодня локальная айдентика – это не просто картинка. Это рабочий инструмент, который дает минимум три эффекта:

1. Формирует идентичность и растит местный патриотизм. Стиль закрепляет привязанность жителей к месту, где они живут.
2. Развивает креативную экономику. Появляется среда, которая генерирует дополнительные деньги в бюджет помимо базовых отраслей.
3. Создает заметный элемент конкуренции за людей. Узнаваемый стиль помогает городу бороться за людей, которые выбирают, где им жить и работать.

Полный текст исследования «Территориальная айдентика. Как города формируют уникальный стиль» читайте во вложенном файле.

🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Елена Майер, Заместитель Губернатора ХМАО: «Опыт государственно-частного партнерства в Югре можно смело назвать уникальным. Мы работаем с нефтегазовыми компаниями системно и на долгосрочной основе. Наши соглашения направлены на развитие региона: экономика, экология, новые рабочие места и технологии. Но особенно важно, что в них есть место культуре и искусству, спорту и образованию, поддержке инициатив жителей и большим проектам, которые помогают решать социальные вопросы, улучшать качество жизни югорчан и делать территорию более привлекательной, формируя условия для развития человеческого капитала».

Андрей Максимов, генеральный директор Союза российских городов: «Культура определяет как город воспринимается внутренней и внешней аудиторией. Успех культурного развития зависит от 4 факторов: инфраструктуры, институтов, человеческого капитала и событийности. Если в городе все сбалансировано — есть все шансы на позитивный результат».

Алексей Краев, генеральный директор Тюменского агентства развития креативных индустрий: «Мы должны приходить к тому, что инвестиции в культуру должны быть не только оправданы, но и выгодны. Сфера культуры должна генерировать деньги. В мировом опыте большое количество примеров, когда культурные события меняли экономический подход к развитию сферы. Но в России, к сожалению, таких примеров практически нет».

Дмитрий Лисицин, партнер ЦСП «Платформа»: «Города Уральского федерального округа обладают существенным культурным капиталом. Он сосредоточен не только в региональных столицах и крупных центрах, среди малых городов УрФО есть настоящие культурные звезды, такие как Тобольск или Сатка. Ключевая проблема состоит в дисбалансах развития: в некоторых городах культурная инфраструктура опережает развитие человеческого капитала, а в некоторых, наоборот, человеческий потенциал развивается быстрее, чем возводятся необходимые для культуры “стены”. Преодолеть эти разрывы можно через партнерские усилия разных стейкхолдеров при лидирующей роли государства в создании инфраструктуры».

Анна Пьянкова, директор Центра поддержки и развития современного искусства «ЗА АРТ»: «Экономический подход к развитию креативных индустрий очень важен. Но это не отменяет социокультурное проектирование и его необходимость, оно во многом и предопределяет экономику продуктов. Потому что культура выступает базисом и формирует символический капитал для креативного бизнеса - ювелирных и сувенирных магазинов, брендов одежды, туристических агентств, IT и многих других направлений. Предприниматели черпают идеи, форматы, художественные образы, инновационные подходы, проявленные в культурной сфере и совмещают их с собственным продуктом. Именно это дает эффект».

🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Культурный капитал нефтегазовых регионов

На TNF-2026 обсуждали не только нефтегазовые технологии но и вопросы развития территорий, их конкуренцию за кадры и различные аспекты социальных инвестиций. Ключевой сессией в этом направлении стала дискуссия «Влияние социокультурного развития на привлекательность нефтегазовых регионов», на которой были подняты вопросы социокультурного развития: важность сбалансированного развития города, когда базовые социальные функции сочетаются с культурным развитием и созданием условия для ответа на потребности высококвалифицированного персонала. На сессии был представлен анализ развития культурных политик различных городов на территории Уральского федерального округа по основным аспектам: инфраструктура, событийность, человеческий капитал и институциональная поддержка.

Публикуем ключевые тезисы участников дискуссии:

Алексей Фирсов, генеральный директор ЦСП «Платформа»: «Культура — это сильный инструмент конкуренции территорий за привлекательность, кадры, внимание со стороны ресурсных держателей. Поэтому вложение в культуру может быть продуманной, тонкой и эффективной социальной инвестицией. Особую роль в развитии культуры играет личность, продюсер, который объединяет элементы развития в один процесс. Проблема в том, что талантливых продюсеров сегодня не так много, а институций, которые готовят такие кадры, отсутствуют и эту роль берут на себя или компании, или администрации, или специальные институты развития — в зависимости от ситуации».

Александр Дыбаль, директор по коммуникациям и региональному развитию компании «Газпром нефть»: «Инвестиции в культуру напрямую связаны с кадровым потенциалом. Они повышают конкурентоспособность территории и работающих там компаний в борьбе за квалифицированный персонал. Помогают привлекать и удерживать кадры, облегчают
принятие ими решения о переезде, являются инструментом нематериальной мотивации и в итоге укрепляет устойчивость компании. Людям нужна не только интересная и хорошо оплачиваемая работа, но и качество жизни, в котором важное место занимает образование и культура. Поэтому развитие инфраструктуры, насыщенность и разнообразие культурных событий, создание условий для молодых талантов и творческих инициатив, а также доступность качественного образования стали важной частью нашей программы социнвестиций «Родные города».

Елена Бельская, директор по взаимодействию с органами государственной власти и реализации социально-экономических проектов «ЗапСибНефтехима»: «Для бизнеса инвестиции в культуру это долгосрочная работа с городской средой и качеством жизни людей. Пример Тобольска это подтверждает. СИБУР совместно с администрациями города и региона системно развивает культурную сферу с 2015 года. Сегодня 80% жителей связывают свою жизнь с Тобольском — это важный показатель изменений, которые происходят в городе».

🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Локальный стиль и городская мифология

На примере Норильска можно построить такую гипотезу: современному городу нужны свой нарратив, собственные система смыслов и умение их «рассказывать» через тексты, картины, театральные постановки, социальную рекламу, городские новости. Нарративный подход отличается от технологий брендинга как более живой, динамичный, построенный на диалоге с местными сообществами. Детально мы рассматривали нарративный подход в специальном докладе, построенном на широкой экспертной дискуссии. Оптимально, когда территория выходит на создание своего локального стиля, набор уникальных эстетических решений.

Как целенаправленно формировать особый образ территории, например «норильский стиль»? Здесь есть два встречных процесса. Один исходит из уже сложившейся практики: можно смотреть на работы региональных мастеров, выделяя в них общие элементы, культурный код. Второй носит проективный характер – предварительная разработка, которая опирается на особенности территории и предлагается креативным индустриям как платформа для дальнейшего творчества. Оптимально, когда два подхода идут навстречу друг другу.

В искусстве северных промышленных городов мы часто встречаем черты «сурового реализма» – жёсткие линии, брутальные образы, мотив экстремальности жизни постоянного преодоления. Из него органически вытекает идея северного братства, особой общности людей с плотными горизонтальными связями. Но есть и контртренд: стремление увидеть в своей территории мотивы нормальной жизни, «города как другие». Отсюда тяга к яркой и прозрачной колористике, бытовым сюжетам с аурой тепла, спокойствия.

Интересно, как в художественную форму облекаются местные минералы, как возникает «зов пространства» в образах необъятной тундры. Или рождаются эксперименты с интеграцией ассоциативно далёких элементов, к примеру появляются кофе «со вкусом оленины», духи с ароматами северной тундры. Можно собирать эти элементы и придавать им структуру концепта. Но там, где нет долгой культурной традиции, такого метода недостаточно, не хватает материала. Поэтому может действовать второе решение.

Ролевое распределение

Сами по себе креативные индустрии не создают перелома в конкуренции территорий. Базис – зарплаты, медицина, экология, безопасность, образование для детей. Но без них – событийного ряда, культурных акций, модных местечек – в городе будет сквозить неполноценность, незавершённость. Как в важном толстосуме, одетом в стиле тяжёлый люкс, но без признаков хорошей культуры.

Мы как индустриальные социологи хорошо замечаем это в бизнесе. Компании, которые активно инвестируют в культуру («Газпром нефть», «Норникель», СИБУР, ОМК и ряд других), отличаются и по стилю управления, и по внутренней среде шармом, характером взаимодействия с внутренней и внешней средами.

В конечном счёте субъект и объект социальных инвестиций – сообщающиеся сосуды. Как и в любом акте добра, всегда открыт вопрос о том, кто по-настоящему больше получает: дающий или берущий.

Полная версия материала доступна по ссылке.

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Управляемая идентичность. Как создание локального культурного стиля помогает в конкуренции территорий

Сегодня привлекательность городов определяется не количеством фонтанов и торговых центров, а способностью сформировать собственную идентичность, чтобы ответить на главный вопрос: зачем здесь находиться и чем заниматься? Локальный стиль и креативные индустрии становятся главными инструментами в конкурентной борьбе за людей, ресурсы и внимание. Яркий пример – Норильский общественно-культурный центр «Башня», в реконструкцию которого «Норникель» вложил более миллиарда рублей. Сегодня этот объект культурного наследия стал современным пространством и точкой притяжения для горожан. О том, как применение бизнес-подходов в городском менеджменте помогает территориям обрести уникальность и побеждать в гонке за будущее, рассказал генеральный директор Центра социального проектирования «Платформа» Алексей Фирсов.

От автономии к конкуренции

В социологическом анализе регионов мы (ЦСП «Платформа») исходим сегодня из идеи неизбежной и нарастающей конкуренции между территориями. Города будут всё больше конкурировать между собой за людей, ресурсы, внимание федерального центра, идеи развития.

Проблема в том, что региональные и в ещё большей степени муниципальные власти не воспринимают себя в конкурентной модели, понимают город как автономную сущность, которая должна обладать набором атрибутов успеха: ФОК, ТРЦ, сквер, фонтан и т. д. Идея фонтана, кстати, приобретает в последнее время чуть ли не роковое звучание: многим руководителям города кажется, что это именно то, чего не хватает сегодня жителям. Зажурчит поток – и «все флаги будут в гости к нам». Но бывает так, что все атрибуты есть, а счастья нет: у кого-то получилось лучше, кто-то в более благоприятной ситуации изначально.

Дефицит конкурентно-ориентированного мышления приводит к тому, что города начинают жить иллюзиями, рассматривают себя то IT-кластером (в России не найдётся программистов на столько IT-центров), то туристической Меккой, то местом, где люди готовы рождаться, проживать всю жизнь, встречать старость и обретать вечный покой (а город, например, климатически крайне некомфортен для такого сценария). Я убеждён, что сегодня в основе любой городской стратегии, включая мастер-планы, должна лежать модель конкуренции через осознание, с кем и за что соперничает территория. Иными словами, на менеджмент надо переносить подход бизнеса, для которого конкурентная оптика – основа планирования.

Строить такие модели непросто. С кем конкурирует, условно, Мончегорск? В чем-то – с другими промышленными центрами Мурманской области, в чем-то – с областным центром («убеждая» людей не спешить с переездом), в чем-то – с центральными регионами (когда делает предложение о релокации). Один вектор – конкурировать за рабочих, второй – за врачей, третий – за туристов.

Идентичность – основа модели

Осмысление себя в конкурентной модели начинается с вопросов о собственной идентичности: кто мы? Откуда и куда движемся? Чем отличаемся от остальных? В чём наша сила? Они должны звучать не только в кабинете психотерапевта, но и в рамках территориального стратегирования. Ответ на них содержит две стороны: это, с одной стороны, язык цифр, статистики, экономического и социального анализа, с другой – язык образов, символов, эстетики.

Интересный пример: когда СИБУР заказал команде архитектурного бюро Wowhaus под руководством Олега Шапиро мастер-план Тобольска, сам продукт звучал как мастер-план развития туристического центра. Предполагалось, что проект станет драйвером развития города в целом: делаем для условных туристов, но в первую очередь для жителей.

Полная версия материала доступна по ссылке.

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Надежда Замятина о северных городах: «Для большинства производственных городов Арктики проектная миграция — естественное состояние»

Часть II

Исключение — организационные центры вроде Нижневартовска, Сургута и Нового Уренгоя. Они растут, стягивая население с соседних условных Мегиона и Радужного как пылесосом. Но и этот рост не вечен: когда ресурс окружающей миграции закончится, они тоже стабилизируются или начнут терять население. И вот здесь главная проблема даже не само сжатие, а разрыв между требованиями высококвалифицированных кадров к среде и объективной невозможностью эту среду обеспечить в маленьком городе.

Если город будет не 100, а 20 тысяч жителей, там единственным рестораном будет «Додо Пицца» в лучшем случае. А высококвалифицированный специалист требователен — и ему нужно не только арендное жилье, но и разнообразный общепит, досуг, детская инфраструктура. Как собрать эту мозаику при снижающейся численности — вот настоящий вызов.

Норильск как экспериментальная площадка и понятие «город компании»

Норильск в этом ряду — абсолютно уникальный случай. Я бы сделала его экспериментальной площадкой для введения новой нормы муниципального права «город компании».

В Норильске от «Норникеля» зависит практически все — и аэропорт, и интернет, и торговая сеть. Кого обманывать? Это город компании де-факто. Так давайте назовем вещи своими именами: признаем зависимость от него социалки, дадим за это определенные преференции, чтобы компания не разорилась, и пусть она содержит то, что нужно ее сотрудникам. Но учтем это в налогах, которые компания платит в краевой бюджет.

Часто пугаются, что компания не будет заботиться о людях, что жить в таком городе будет невозможно. Так посмотрим как раз на пример Норильска: если бы компания была такая бесчеловечная, то зачем бы она проводила обучение местных рестораторов через Агентство развития Норильска? Посмотрим на другие компании на Севере: зачем в крупных вахтовых поселках бассейны и зимние сады, зачем компании содержат в городах присутствия спортивные клубы, а иной раз и медикам районной больницы доплачивают, как в Новой Чаре в Забайкалье?

При этом нельзя забывать о пенсионерах, которые прожили на Севере больше пятнадцати-двадцати лет. Их сердечно-сосудистая система уже необратимо адаптировалась, и переезд на юг для них может быть смертельно опасен. Значит, даже в городе проектной миграции надо предусматривать инфраструктуру для тех, кто остался навсегда. Но это не отменяет главного: на Севере выгоднее и для здоровья людей, и для экономики, чтобы шла ротация, а не накопление нетрудоспособного населения.

Образование и кадры: зачем нужны маленькие вузы

Отдельный вопрос — высшее образование. Я убеждена: вузы нужны в северных городах. Но маленькие, живучие, возможно — с особыми критериями оценки, отличными от федеральных нормативов. Сегодня все нормативы заточены под Москву и Петербург, а провинциальный вуз по определению в проигрыше. Губернаторы справедливо опасаются связываться с такими проектами.

Но давайте посмотрим правде в глаза: профессионалов компании привезут из лучших вузов страны. А кто будет работать в местной администрации, в бюджетной сфере? На Севере колоссальный дефицит именно средних специалистов — экономистов, управленцев. Местному вузу не нужно конкурировать с МГУ, их задача — стать альтернативой условному Белебейскому политеху.

Если бы северные ребята, уже адаптированные к морозам, могли получить высшее образование дома, они бы оставались. А так они уезжают в Тюмень или Башкортостан и обратно не возвращаются. Мы теряем тех, кто уже умеет жить на Севере, и тратим огромные деньги на адаптацию привозных специалистов, которые с высокой вероятностью обломаются и уедут через полгода. Поэтому отсутствие даже одного вуза в ЯНАО — это проблема для региона, а присутствие университета в небольшом Норильске — правильное решение в ситуации дефицита кадров.

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Надежда Замятина о северных городах: «Для большинства производственных городов Арктики проектная миграция — естественное состояние»

Часть I

«Платформа» продолжает серию дискуссий о реконцептуализации индустриальных городов — и в особенности северных территорий, где климат и география создают уникальные вызовы. В этот раз о судьбе арктических городов, неизбежности их сжатия и о том, почему честный разговор об этом способен помочь, а не навредить, размышляет Надежда Замятина — одна из ведущих российских и мировых экспертов по Арктике, директор Центра арктической и северной урбанистики Высшей школы урбанистики имени А. А. Высоковского НИУ ВШЭ.

Города очень разные: административные центры против городов для карьеры и заработка

Первое, что нужно понять про арктические города — они принципиально разные. Более-менее крупных городов в Арктике примерно двадцать, некоторые совсем не ассоциируются с суровой жизнью: Архангельск, например, по своей модели жизни не сильно отличается от Костромы. Это административный центр, центр миграции, и речи о том, чтобы рассматривать его как временное пристанище для «карьерных треков» если и идет, то только для уроженцев своей области.

А вот большинство северных городов при месторождениях де-факто такими и были всегда, даже в советское время. Официально нам говорили, что надо закреплять население на Севере. Но если почитать работы демографов — Жанны Зайончковской, Геннадия Куцева — то станет ясно: люди реально приезжали не навсегда, делали карьеру и уезжали.

Вся законодательная база, тот же институт закрепления квартир за теми, кто трудился на Севере, работала на то, чтобы человек вернулся: его квартира «на материке» ждала. Одной рукой декларировали оседлость, другой — выстраивали систему под возвратную миграцию. И сейчас есть программы переселения пенсионеров с Крайнего Севера. Если мы собираемся их переселять, то о каком закреплении на всю жизнь речь?

Разрыв между реальностью и официальной риторикой сохраняется до сих пор. Любой мэр скажет, что высокая текучка — это плохо, что надо с ней бороться. Но пора наконец посмотреть правде в глаза: для большинства производственных городов Арктики проектная миграция — естественное состояние. И чем раньше мы это признаем, тем рациональнее сможем планировать их развитие.

Связи, а не границы: переосмыслить логистику

Важно переосмыслить реальные связи между городами и территориями — они часто не совпадают с административными границами.

Есть пример Игарки: она, по сути, входит в Норильский промышленный район, но административно завязана на Красноярск. Из-за этого город испытывает огромные трудности: даже рожать из Игарки возят самолетом в Красноярск — это полная жесть, там 2,5 часа лету. А могла бы быть подсобным хозяйством, профилакторием для Норильска — там исторически были огороды, было молочное животноводство, там очень красивый Енисей. Но нет рейса Игарка — Норильск, хотя наиболее безбашенные люди на снегоходах туда доезжают.

Подобных случаев много. Стрежевой в Томской области спит и видит, чтобы быть завязанным на Нижневартовск. Но административно он подчинен Томску, куда надо летать самолетом. Рациональное пространственное развитие – это не только про пресловутое управляемое сжатие, но и про логистическую честность. Так будет рациональнее, экономичнее и, в конечном счете, комфортнее для людей.

Неизбежное сжатие: меньше людей — не трагедия, но проблема

Численность населения большинства северных городов будет сокращаться. Это не катастрофа, а просто объективная реальность, связанная с технологическим прогрессом. Автоматизация, беспилотные технологии -- все это резко повысило производительность труда. Для обслуживания месторождений нужно меньше людей, а современная авиация, позволяющая сажать самолеты по приборам, позволяют стабильно завозить вахту в любую точку страны. Поэтому производственные города, подчеркну — не административные, — будут сжиматься.

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Неопределенность как ресурс

Совместное исследование ЦСП «Платформа» и НМГ описывает два способа действовать в ситуации, когда среда меняется быстрее, чем работают прежние планы. Первый способ - сопротивление: человек продолжает жить по жесткому плану, который уже не отвечает новым обстоятельствам, и в итоге заходит в тупик. Второй способ - навигация: человек принимает, что среда непредсказуема, и вместо жесткого плана опирается на общее направление, которое можно корректировать по ходу движения.

Данные показывают, что большинство россиян (59%) воспринимают неопределенность как угрозу, тогда как 41% относятся к ней как к ресурсу. Различие между этими двумя группами оказывается значительным. В группе, воспринимающей неопределенность как ресурс, тревога о будущем почти вдвое ниже (23% против 40%), ощущение себя хозяином собственной жизни выше на 16,4 процентных пункта, а надежда на будущее выше на 15,6 процентных пункта.

Спокойствие и уверенность зависят не от того, стала ли среда предсказуемой, а от того, как человек к этой непредсказуемости относится. Те, кто принимает неопределенность как рабочее условие, не перестают тревожиться совсем, однако тревога не мешает им действовать и видеть перспективу. Те же, кто относится к неопределенности как к угрозе, живут в постоянном напряжении и чаще теряют ощущение контроля над собственной жизнью.

Ранее в исследовании было показано, что большинство россиян живут в коротком горизонте планирования, и во многом это объясняется нестабильной средой. Однако данные также показывают, что дело не только в среде. При одних и тех же внешних условиях люди чувствуют себя очень по-разному, и это зависит от того, воспринимают ли они неопределенность как препятствие или как естественное условие жизни. Это значит, что умение жить в неопределенности является отдельным навыком, который во многом определяет качество жизни и отношение к будущему. Как и любой навык, он не является врожденным свойством и формируется через опыт: через ситуации, в которых человек убеждается, что потеря прежних ориентиров не равна потере себя, а изменение обстоятельств открывает не только риски, но и новые возможности. В конечном счете именно этот навык становится одним из главных ресурсов в эпоху, когда стабильность среды перестает быть тем условием, на которое можно рассчитывать.

«Преадаптация, готовность к тому, чего никогда нельзя извлечь из прошлого опыта, готовит нас к любым изменениям. Наша ДНК называется «мусорная ДНК», потому что используется только 30% ее ресурсов. Благодаря тому, что мы избыточные системы, у нас есть универсальная избыточность к тому, чего не было. Это понимал Борхес, это понимал Умберто Эко. Когда они пишут произведения, например, «Университет ненужных вещей», и разные оксимороны придумывают, они вырываются за то, что называется адаптивностью, эффективностью и не являются рабами KPI», — Александр Асмолов, академик РАО, доктор психологических наук, научный руководитель Академии потенциала человека СберУниверситета.

Метод сбора эмпирических данных: всероссийский опрос, выборка - 1600 респондентов старше 18 лет.

#исследования

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Владислав Шулаев: как города и регионы ищут свой стиль

Часть III

Для малых городов успех часто складывается из случайностей, возможностей и подвижничества. Кейс успеха бренда Мышкина мало изучен. Рождение идеи — 1990 год. К идее причастны газета «Культура», Дмитрий Лихачев, далее — Вячеслав Глазычев. Но одна из главных ролей в рождении бренда принадлежит Мышкинскому народному музею, история которого началась в 1966 году. Для анализа тиражируемости мышкинского опыта важно учитывать не только туризм, но и вклад в экономику города газовой компрессорной станции «Газпром трансгаз Ухта».

Вывески и названия имеют колоссальный вес. В Выксе 10 лет шел фестиваль «Арт-овраг». Им сразу советовали сменить название. Название транслировало: главный элемент города — овраг. Жить в овраге никого не привлечешь. Только в начале 20-х годов переименовали в фестиваль «Выкса». Канский фестиваль — обратный пример: название заиграло, держалось 15 лет, но во многом на грантах и «не село» на идентичность.

Арктика: сменить нарратив с «преодоления» на «современный комфорт»

Теперь про арктические города. Мы дружно идем не туда. Постоянно транслируем испытание духом, суровый северный характер, ледоколы в торосах, безжизненные арктические пустыни.

Если мы хотим обживать эти территории, надо сообщать другое: современные технологии и социальная инфраструктура позволяют жить там комфортно, хорошо и экологично. И показывать не только белых медведей на льдинах, а реальную жизнь в населенных пунктах полярных и приполярных широт, успехи и достижения жителей. Да, и хочется подчеркнуть: в Арктике бывает не только зима. Это особенно важно донести до московских дизайнеров и криейтеров.

Отдельная тема — необходимость больших инвестиций в Арктике. Стратегические инфраструктурные и транспортные проекты без больших вложений не реализовать. Тем более что страна вкладывает в северные широты существенно меньше, чем получает от добываемых там полезных ископаемых. Комфорт в Арктике повышается асимметричными посильными мерами.

В Якутии сделали ставку на цифровизацию, ослабляющую влияние расстояний, климата и логистики: больше 90% охват интернетом, дистанционное образование, удаленная работа, электронные госуслуги, телемедицина. Кроме того, развивается формат «мобильных врачей» с диагностическим оборудованием, которые сами объезжают поселки. Не пациент едет к врачу, а врач к пациенту.

Сейчас в республике есть киносеть «Экстра Синема» на 80 точек — даже в поселках на 800 человек. Комплект оборудования стоит около миллиона рублей и ставится в существующий клуб. Это не космические деньги. Жители улусов Якутии получили кинопоказы без строительства дорогостоящих зданий. То же и в энергетике: гибридные солнечно-дизельные комплексы в удаленных арктических поселках, приходящие на смену старым установкам, окупаются за обозримый срок, экономя до 30% топлива.

Якутское кино — единственное в стране, где почти все окупается. Там умеют снимать фильмы за 2 млн, а не за 200, и получать прибыль. Это культура работы с микробюджетами и опоры на свои силы. Это культура жителей Арктики, где до ближайшего населенного пункта — больше 500 км, а полагаться на себя и свои ресурсы — «регламент», проверенный столетиями.

Архитектура комфорта: от куполов к теплым переходам

Архитектура в Арктике тоже должна быть другой — не героической, а комфортной.

Идеи перекрытых куполами пространств и минимизации выхода зимой в «открытую Арктику» — не фантастика. Это уже реализовано, например, в вахтовом поселке на алмазном прииске «Маят» в Анабарском районе, где под одной крышей собраны жилье, столовая, спортзал, бытовые услуги, культурный центр. И в построенном под Якутском центре «Точка будущего», где все учебные корпуса соединены теплыми переходами. Вот в эту сторону и стоит двигаться.

И да, нужно перестать говорить о закреплении (удержании и т. п.) людей на территории, а делать больше для того, чтобы жизнь в Арктике, где уже живут сотни тысяч соотечественников, действительно стала комфортней и привлекательней. И показывать это.

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Владислав Шулаев: как города и регионы ищут свой стиль

Часть II

Технология создания: кому делать смыслы, а кому — визуализацию

Есть разделение по эффективности: внешние эксперты наиболее действенны в разработке смысловой части, а визуализация — пространство возможностей для местных авторов. Сформулировать метафору, задачу, платформу только изнутри региона сложно: нужен еще и внешний взгляд, презентация вовне. Но в творческом решении — как именно это будет выглядеть, — ведущими чаще становятся местные художники и дизайнеры, знающие нюансы культурного кода территории.

Творческий акт почти всегда — не групповая работа, а работа автора, который «в тиши студии» рождает произведение искусства айдентики. Групповая работа — на следующей стадии тестирования: попали — не попали, докрутили. Дальше отдали автору.

Сегодня в регионах уже есть специалисты достаточной квалификации. В девяностых и нулевых был дефицит и приоритет приезжих решений. Сейчас можно смело опираться на свои команды. Этап внедрения нового логотипа, новой айдентики — всегда болезненный, особенно в России. Продукт местных авторов встречают помягче.

Архитектурный код: как здания становятся визуальными трансляторами стиля

Айдентика, культурный код, дизайн-код — это надстройка над базовой платформой территории и маркетинговые инструменты. Архитектура здесь — мощнейший транслятор: можно сколько угодно разрабатывать визуальный стиль, но без здания, которое его транслирует, эффект будет намного ниже.

Семенов — столица золотой Хохломы, но зданий с кодом хохломской росписи там нет, кроме въездной стелы. Киров же нанес узоры дымковской игрушки на пятиэтажки — и это позитивно воспринимается жителями, сразу выстраивая связь «Дымки» и столицы региона.

Большое Болдино — одно из двух священных пушкинских мест. Опознать его на фото почти невозможно: нет арт-объекта, который мгновенно считывался бы. А хватило бы одного сооружения в стиле пушкинских сказок (в Б. Болдино он написал четыре!) — и оно стало бы центром притяжения. Технология подсветки работает безотказно: если хотите сделать здание визуальной доминантой — красиво его подсветите.

То, что строят сегодня, — образ городов на XXI век. Но крупные объекты простоят столетия, и важно уже сейчас закладывать визуальную перекличку между ними. Якутск в уникальной ситуации: скоро появится ряд знаковых зданий, прежде всего Арктический центр эпоса и искусств от ТПО «Резерв». И если будущий кинопавильон и новый корпус Высшей школы музыки будут зарифмованы с ним по стилю — можно говорить, что архитектурный стиль Якутска сформировался.

Поиск стиля у городов с короткой историей

Таким городам не обязательно вписывать себя в многовековой контекст, зато для них открыт путь к авангардным решениям. 

В Норильске есть возможность вырастить свой стиль из уникального сочетания промышленной мощи, природной красоты Таймыра, культурного богатства его народов и того, что называют «северным характером» (здесь точнее — «арктическим характером»). Плюс привнесенный из Ленинграда архитектурный стиль, придающий ощущение «возможного невозможного»: классический проспект в заполярном городе с экстремальными северными ветрами.

В отличие от исторических городов, которым надо учитывать контекст наследия многих веков — а это и преимущество, и ограничения, — стиль Норильска может быть принципиально авангардным, нацеленным в будущее, продолжающим традиции революционного отечественного авангарда первой трети прошлого столетия, когда и был основан Норильск.

Малые города и нетехнологичность успеха

В 2026 году все региональные столицы уже осознанно или интуитивно опираются на свою идентичность, свою платформу, — но малым городам это еще только предстоит. Не надо ждать чуда от технологий: успешных опытов «по инструкции» в России нет, как и за ее пределами. 

Три иконы — I Love NY, I amSterdam, Wonderful cOPENhagen — закончились. «Я люблю Нью-Йорк» не поддается модернизации, Амстердам больше не приветствует излишний индивидуализм, Копенгаген передумал быть открытым. Этап старого брендинга завершен.

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Лариса Паутова: «Будущее нельзя построить, не разобравшись с прошлым»

Часть II

Кто поведет за собой: пассионарии и «герои заботы»

Обществу нужны амбассадоры будущего — пассионарии, которые несут разные образы завтрашнего дня. Инноваторы и ранние последователи — это примерно незначительная часть населения, которая подхватывают идеи и транслирует их дальше. Технологизированные визионеры, такие как Станислав Лем или Павел Дуров, безусловно, нужны. Но в сегодняшней ситуации дефицита доверия и тотальной атомизации гораздо важнее другой тип.

Когда-то Лем написал «Солярис» как наукоцентричную историю. А Тарковский снял фильм, где фантастика — всего лишь арена для разворачивания смыслов: любви, вины, отношений с отцом и умершей женой. Лем потом сказал: «Фильм хороший, но это не мой “Солярис”». И тот, и другой хороши.

Но сейчас нам нужен не столько киберчеловек, сколько человек, который заново учится быть человеком в новых условиях. Мой ИИ-помощник, с которым мы это обсуждали, назвал его «Герой заботы». Социальные работники, учителя, медики, волонтеры как носители компетенций будущего. Не одиночные гении, а участники коллективного действия, которые умеют договариваться и строить доверие. Когда население увидит таких эмоционально заряженных людей, будущее перестанет быть «Черным зеркалом».

Что попадает в центр картины будущего и почему

В центр картины будущего всегда попадает то, что сильнее всего «болит» или является сверхценностью в настоящем. Если человек боится искусственного интеллекта, он договаривается до того, что мы даже не заметим, как стали для ИИ муравьями.

Эксперты вроде Александра Асмолова или Евгения Водолазкина работают с ценностями, а не с технологиями. У них образ будущего, где будет эволюционировать человеческое достоинство, человеческая свобода, вера и добро. То есть, они видят искусственный интеллект как раз наоборот как помощника, который высвободит человека.

Гуманистические сценарии, увы, реже попадают в фокус — над ними сложнее думать. Я и сама с этим сталкиваюсь: «Ну, Лариса Александровна, вы известный гуманист, что с вас взять». А ведь именно это — основная тема прогресса: как в новом технологическом мире будет раскрываться человеческая личность. Пока мы видим только «Черное зеркало» — и это ровно та картина, которую мы сами поставили в центр.

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Лариса Паутова: «Будущее нельзя построить, не разобравшись с прошлым»

Часть I

Почему единый образ завтрашнего дня невозможен? Как связаны доверие к власти и способность человека планировать жизнь на годы вперед? И почему самый востребованный герой будущего — не киберчеловек, а «герой заботы»? Об этом в интервью «Платформе» размышляет доктор социологических наук Лариса Паутова, управляющий директор Фонда «Общественное Мнение» (ФОМ).

Единого образа будущего нет — и никогда не было

Моя зона экспертности — не столько футурология, сколько то, как время существует в голове человека. Сейчас какого-то одного целостного образа будущего нет и 20 лет назад тоже его тоже не было. Картина будущего всегда была пестрой, а сейчас, когда в обществе отсутствует магистральная линия — такой, как в шестидесятые-семидесятые с космосом, — она стала еще более раздробленной.

При этом есть очевидные долгосрочные тренды: технологизация, искусственный интеллект, цифровизация, фрагментация социальной жизни. Социальные институты — семья, школа, брак — распадаются на мозаичные структуры. Разрушается или меняется до неузнаваемости глобальный мир.

Самый непредсказуемый вопрос: что будет с самим человеком? Сохранит ли он аутентичность или станет абсолютно прокачанным «нейротехно-сапиенсом» или каким-нибудь «гомо-техникумом» — совершенно непонятно. Единого образа будущего нет, потому что нет оценок настоящего и прошлого, а фрагментация только нарастает.

Три времени в голове и почему нельзя проектировать будущее без прошлого

Человек устроен так, что одновременно удерживает в сознании личное, социальное и большое социальное время. Органичная картина выглядит как три пересекающихся круга — прошлое, настоящее и будущее. Хорошо, когда будущее — самый большой круг, устремленный чуть вверх, символизирующий прогресс. Такую картину чаще всего рисуют молодые люди в хорошем настроении. У пожилых прошлое, как правило, большое, а будущее — маленькое.

Любые катаклизмы — и личные, и социальные — деформируют эти круги. Настоящее сжимается, становится «раздутым здесь и сейчас», а будущее уменьшается или вовсе исчезает. Отсюда волна психических заболеваний у молодежи: в прошлом — пандемия, в настоящем — СВО и турбулентность, а в будущем вообще ничего не понятно.

Отсюда ключевой вывод: конструировать образ будущего, не разобравшись с прошлым и не приняв настоящее, невозможно и даже вредно. Это как с зависимыми людьми: им не рекомендуют строить планы, пока они не излечили свою болезнь. Мечтать нельзя, пока не разобрался с настоящим.

Доверие как фундамент образа будущего

Человек не может строить позитивный образ будущего, если не доверяет власти сейчас. Установка «все нас кинут, будет всемирный заговор корпораций и политиков» блокирует любой позитивный сценарий. Доверия сейчас мало, страхов много — поэтому образ будущего сконструировать невероятно тяжело.

Как формируется доверие? Доверяемый — политик, институт, руководитель — должен демонстрировать регулярные позитивные действия и держать ситуацию под контролем. Если он делает хорошее, а потом «уходит в запой» — доверие рушится. Важна и обратная связь: если я пишу письма и не получаю ответа, у меня растет недоверие.

Как с региональной медициной: я отправляю запрос, кто-то где-то что-то дернул, но мне не ответили — и я уже думаю, что дядьки работают подозрительно. Так же и с будущим: чтобы люди в него поверили, они должны видеть уже сейчас конкретные позитивные шаги и ощущать, что ситуация под контролем.

Фото: ЭИСИ

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Владислав Шулаев: как города и регионы ищут свой стиль — от гербов девяностых до креативных сред двадцатых

Часть I

«Платформа» ведет серию дискуссий о формировании городской и региональной айдентики — о том, как территории обретают уникальный визуальный язык и стиль, работающий и на внутреннюю идентичность, и на внешний образ. В этом материале технологиями создания и продвижения таких стилей делится Владислав Шулаев, директор по продвижению территорий Коммуникационного агентства АГТ. Как пройден путь от гербов девяностых до креативных сред двадцатых, кто должен разрабатывать айдентику, за счет чего Норильск может вырастить свой стиль и почему арктическим городам нужен принципиально иной нарратив — в его монологе.

Четыре волны: как территории учились говорить о себе
Первая волна — девяностые — время гербов, флагов и точечных интуитивных прорывов. После 1991 года регионам потребовалась новая официальная символика: у многих областей ее никогда не было. Где-то получилось сверхудачно — герб и флаг Удмуртии до сих пор вдохновляют и местное сообщество, и политиков. Абсолютное попадание — Камчатка: три вулкана, море, ни убавить, ни прибавить.

Параллельно с геральдикой шли неформальные эксперименты: отдельные руководители интуитивно, без всякой системности придумывали образы, оказавшиеся порой поразительно живучими. В 1990-м — Мышкин, в 1997-м — Ижевск как оружейная столица, в 1998-м — Сити-Чесс в Элисте и Вотчина Деда Мороза в Великом Устюге. Вначале — никаких бренд-платформ, просто идея или одна удачная фраза.

Вторая волна — нулевые — расцвет веры в магическую силу визуального знака. В отличие от гербов, регламентированных правилами, здесь началось свободное рисование эмблем и логотипов для городов. Логика была простой: посмотрите на лого Нью-Йорка, Амстердама, Копенгагена — вот у них получилось, и к ним пошли туристы. Значит, «перерисуем картинку» — и территория сама собой перезагрузится.

С 2006 года появились первые визуальные стили территорий, разработанные за деньги: Калининградская область (причем сразу три официальных логотипа), Сочи. Много проектов не прошло проверку временем, долгоживущих — единицы. Позже, к счастью, в обиход вошло слово «айдентика»: до этого все называли брендом, а это самое конфликтогенное слово — если хотите обострить дискуссию, предложите обсудить бренд.

Третья волна — с десятых годов — переход к системному подходу и бренд-платформам. Это уже не один знак или слоган, а комплексная конструкция: смысловая платформа территории, а поверх нее — визуальный стиль, мероприятия, стратегия продвижения. Работают профессиональные команды. У Татарстана, например, после нескольких итераций прижилось решение со слоганом «1001 удовольствие». Гораздо менее известны проекты, которые «не полетели». И их достаточно много. Гарантированного ключика нет.

Самый показательный конфликт этой фазы — Пермь. Там еще с восьмидесятых годов культурологи во главе с Владимиром Абашевым разрабатывали «пермский текст», а потом с 2008 по 2013 годы там бушевала «Культурная революция» московских продюсеров, больше всего запомнившаяся разработанным в 2009 году логотипом Перми в виде буквы П. Результат — острый конфликт с местной культурной средой.

Четвертая волна — сейчас, двадцатые годы — радикально отличается: стиль не привносится извне, а выращивается изнутри. Выросло поколение сильных местных дизайнеров и креативных команд. Уже нет обязательности, что приходят внешние специалисты и помогают найти решение, которое не могут сделать свои. В большинстве (если не во всех) регионах сформировались центры, которые интуитивно понимают идентичность территории и сами начинают ее генерировать.

Роль власти и бизнеса меняется: не придумывать и насаждать, а помогать тому, что уже проросло. Где-то драйвером выступает региональная власть, как в Якутии, где-то — бизнес, где-то — городская администрация. Стиль становится не конструктом, а процессом с вовлечением местной креативной среды.

Фото: ЯСИА

🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Никита Серов: почему через 30 лет фундаментальные знания станут сверхценностью

Часть II

Почему индустрия выигрывает у грантов

Работать с индустрией сейчас менее рискованно, чем подавать заявки на гранты. Для больших грантов я слишком маленький, а клясться, что сделаешь конкретные научные показатели, невозможно. В науке сложно клясться. 

Индустрия просит конкретные технические вещи — ты их делаешь, получаешь деньги, закрываешь базовые потребности. Дальше можешь спокойно заниматься исследованием и не надумывать прорывов там, где их пока нет, публиковать только то, что считаешь действительно достойным. Зажатие науки в «железобетонные» индикаторы, лишь увеличивает количество статей, но КПД по полезным технологиям и открытиям не меняется.

Между вузом и компанией стоит стена бюрократии. Подписание договора — месяцы.  Пока все согласуют — либо пропадает интерес, либо находится другая работа. При этом бюрократия в вузе и в компании разные, а переводчика нет. Не хватает промежуточного звена, которое взяло бы на себя эту функцию.

Внутри компаний тоже есть проблема. Внедрение технологий часто поручают тем, кого они должны заместить — и они спускают процесс на тормозах. Зачем рисковать своей зарплатой? Наверху горят идеей, а внизу ничего не происходит. Чтобы что-то изменить, нужно заселять новый штат. На старый штат новые правила не натянуть.

Пример «Татнефти», «Газпром Нефти», «Сбера» и «Норникеля» показывает, что компании могут осмысленно налаживать диалог с наукой. Если государство обеспечит компаниям возможность долгосрочного планирования, на диалог пойдет больше компаний, что приведет к развитию собственных ниш и интеллектуальной собственности, в противовес «догоняющим» трендам без шанса на лидерство.

Какого героя не хватает кино

В кино о будущем мне важнее мысль, а не графика. Люблю, когда снимают научно достоверные фильмы, где зритель следит за историей и узнает, как устроен мир. «Марсианин», «Интерстеллар», аниме «Доктор Стоун» — хорошие примеры. Через доступный формат человеку преподносят то, что в школе не легло.

Образ героя должен быть очеловечен. Проблема многих фильмов: персонаж кажется рожденным талантливым, недостижимым. Кино про Гагарина рисует вылощенный образ человека, который с детства грезил космосом. А он учился посредственно, был приколистом. У подростков мысль: «Я не родился героем, можно не дергаться». Нам не хватает фильмов про взросление до геройства.

Интереснее — фильм без главного героя. Показать, как «винтики» системы делают что-то большое. Механик что-то подкручивает, идет пить кофе, не видит эффекта, но его действие замкнет цепь. У многих есть ощущение незначительности жизни, это разрушительно. Если через кино подсветить, как их работа встраивается в большое дело, они пересмотрят ценность работы. Общество не из одних ученых, люди должны видеть эффект.

Представьте фильм, где команда идет к большой цели — запустить «Буран». Сюжет вращается вокруг жизни, общения. В конце — момент старта и резкий обрыв. Зритель остается с ощущением: люди ждали наслаждения, а получили пустоту, не умея получать удовольствие. Это ловушка достигаторства, как у Бобби Фишера, ставшего гроссмейстером и возненавидевшего шахматы. Такие фильмы нужны сегодня не меньше, чем научная фантастика.

Как неформальность запускает реальные проекты

Официальный формат встреч науки и бизнеса убивает диалог — в костюмчиках, ничего не решают. Чтобы обсуждать проекты, нужны неформальные активности. В «Мафию» поиграть: она заставляет разговаривать на равных. Когда директор называет твою идею полной чепухой — это другой формат, для которого нужна смелость.

У меня был случай на защите проектов перед директором «Татнефти». Жара 40 ℃: все в костюмах, а я пришел в бриджах и кроссовках. Мой доклад запомнили больше всего, задавали кучу вопросов, позже открылись проекты. Иногда излишний формализм душит диалог.

Если наука и бизнес хотят находить общий язык, нужно забыть про «костюмчик» и поговорить. Так, легкие форматы станут двигателем инноваций.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Никита Серов: «Будущее за архитекторами новых технологий». Почему через 30 лет фундаментальные знания станут сверхценностью

Часть I

Что будут ценить через треть века, когда технологии станут предельно доступными, а их внутреннее устройство скроется за удобными интерфейсами? Как изменится наука, если индустрия начнет вытеснять государственные гранты, а кино перестанет штамповать вылощенных героев и заговорит со зрителем о ценности обычной работы? Об этом в интервью совместному проекту ЦСП «Платформа» и НМГ Никита Серов, директор Центра искусственного интеллекта в химии и руководитель лаборатории «Генеративный дизайн молекулярных машин» ИТМО.

Что останется, когда инструменты станут слишком удобными

Через 30 лет людей, понимающих, как на самом деле устроены окружающие нас технологии, почти не останется. Инструменты, схемы, компьютеры — мы знаем, из чего собирать и как. Но как это работает — знает все меньше людей. Интерфейсы упрощаются настолько, что необходимость разбираться в деталях отпадает. Раньше пользователи компьютеров понимали их устройство: перфокарты требовали осознанных действий. Сегодня ты можешь мыслить широко, а детали додумают за тебя. Проблема в том, что додумывать скоро будет некому.

Глубокие специализированные знания исчезают безвозвратно. Советские учебники не оцифрованы, старые сканы в плохом качестве никто не использует для обучения искусственного интеллекта. А значит, ИИ тоже не будет знать эти области. Останется лишь то, что можно собрать по готовым схемам.

Главной ценностью станет не навык пользователя, а понимание математического аппарата, спроецированного на реальный мир. Такие люди будут архитекторами новых технологий. Остальные — пользователями, даже не подозревающими, что внутри черного ящика. Отдельных научных областей, возможно, не останется вовсе. Когда математика идеально интегрирована в химию, остаются только математические проблемы. Судя по всему, мы можем вернуться к доминированию математики, снабженной практическими проблемами, которых не хватало предкам.

Почему научные журналы превратились в выставку картинок

Я бы запретил «сверхкрасивый» дизайн в научных статьях. Сделал бы их более сухими. Сейчас статьи уровня Nature или Science (одни из самых авторитетных, престижных и рецензируемых в мире журналов в области физики, химии, прикладных исследований, инженерных наук etc — прим. ред.) ощутимый процент людей любят не за содержание, а за то, что они красивые и «доступные». Это абсолютно иррационально. 

За красивой оболочкой нередко скрываются отсутствие реальной научной новизны и пользы, методологические проблемы и проблемы воспроизводимости. Главная метрика журналов — как часто их читают и цитируют; качество работ в этой величине не присутствует, потому происходит максимизация кликов и просмотров.

Погоня за визуалом приводит к тому, что многие статьи не несут научной ценности. Плюс, система рецензирования страдает от влияния случайности и авторитетов. Если ты — авторитетный профессор, твою работу с более высокой вероятностью посмотрят лишь по диагонали. Лайнус Полинг — яркий пример: при всех его Нобелевских премиях он пропагандировал мегадозинг витамина C — странная идея, которая по сей день остается в сознании людей. Одержимость бывает и в науке, но в нашей сфере она приводит к очень плохим последствиям.

Еще одна проблема — скорость. Публикация в Nature занимает буквально годы. Даже рядовая работа выходит минимум месяцев шесть, и не все это время занимает интенсивное рецензирование. Сколько таких статей я успею за жизнь? От силы десятки, и это очень оптимистично, а идей может быть гораздо больше.

Мой бывший научный руководитель с командой энтузиастов разрабатывает платформу для автоматического ранжирования статей, Iridium — антагонист классическим журналам. Оценивать будут языковые модели, но хотя бы всех одинаково и непредвзято, в воспроизводимой манере, в отличие от некоторых рецензентов, которые не понимают ни химию, ни ИИ. Это не панацея, но первичный скрининг и базовые проверки заменит.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»