Между нами говоря

Продолжаю путешествие по миру сериалов на актуальную тему — посмотрела «Утреннее шоу», сюжет которого завязан вокруг скандального увольнения известного телеведущего за харассмент. Сериал с художественной точки зрения, скажем так, небезупречный — местами это фирменное мыло, порой ощущается перебор пафоса, характеры и поступки героев не всегда складываются в какую-то связную картину. Но в нём есть задор, толика абсурдного юмора и несколько очень точных, режущих по живому эпизодов.

Один из них — это история изнасилования (хотя никто из участников процесса его так не обозначает) младшей сотрудницы «Утреннего шоу» Ханны, совершённого тем самым телеведущим, Митчем. Митч на пике славы — звезда с миллионами в кармане, самоуверенностью, стремящейся в небеса, и обаянием доброго дядюшки. Новенькая Ханна легко попадает под это обаяние — она видит в Митче ментора, старшего коллегу, который оказывает ей поддержку в трудный момент (они вместе работают над эфиром, посвящённым массовому убийству). Она поднимается к нему в номер без задней мысли — ведь он просто хочет подбодрить её просмотром глупой комедии. То, что Митч воспринимает как хорошо работающий и очевидный для обоих сценарий соблазнения («ты ведь большая девочка» — кинет он Ханне, когда она много месяцев спустя попытается выйти на конфронтацию с ним), для его жертвы становится шоком, от которого она так и не сможет оправиться. Эта сцена ничем не напоминает стереотипное изнасилование — Митч ласков с Ханной, а та не сопротивляется. Тем страшнее наблюдать за её реакцией ступора, недоумения, панического оцепенения — той самой реакцией, которую так часто описывают пострадавшие от насилия в попытке отбиться от вопросов типа «а чего она не сопротивлялась?».

Когда Митча наконец увольняют, часть его бывших коллег развязывает священную войну против него и всех причастных к культуре харассмента, царившей на шоу долгие годы — и на этой войне каждый преследует свой интерес. Ханна с её непроработанной травмой, её невыносимой, неприглядной болью, превращается в разменную монету в этой битве за власть. Обличительный пафос сериала будто бы рефлексирует сам себя: да, люди (в том числе и авторы «Утреннего шоу») могут бороться за правое дело, но это не означает, что они сами при этом будут чисты душой и помыслами. Ведущий «Золотого глобуса» остроумно и точно назвал «Утреннее шоу» «замечательной драмой о человеческом достоинстве и важности нравственного выбора, произведённой компанией, чьи рабочие трудятся в рабских условиях» (сериал выпустила платформа Apple TV). И это важная правда о нашем неоднозначном времени, когда становятся слышны голоса людей, не готовых дальше терпеть унижения и подвергаться дискриминации — но эти же люди рискуют быть использованными властными фигурами, готовыми на всё, чтобы защитить свой имидж и удержаться на плаву в новом мире.

В общем, если прорваться через первые две-три серии и закрыть глаза на некоторые недочёты, смотреть определенно можно и даже нужно. Не так много пока что вышло произведений, осмысляющих феномен #metoo, чтобы можно было от них отмахиваться.

#рекомендации

«Нельзя воспринимать клиента как объект, над которым необходимо совершить некоторые манипуляции для достижения искомого результата. Подобный подход является как раз иллюстрацией отчуждения. Терапевт оказывается отчужден от себя самого, иллюзорно полагая себя “чистым экраном”, не влияющим на состояние клиента — и от клиента, над которым производит воздействие с помощью техник. В результате усиливается отчуждение клиента от себя самого. Он продолжает рассматривать свой симптом как нечто постороннее, чуждое, что необходимо устранить, ликвидировать с помощью каких-нибудь упражнений на консультации или домашнего задания»

Портал Alter выпустил гид по разным направлениям психотерапии, в котором нашлось место и моей любимой экзистенциальной терапии. Несмотря на неизбежные упрощения и неточности, это понятный и полезный текст, так что спасибо большое коллегам.

Я ещё ни разу не писала про групповую терапию, хотя много говорю об индивидуальной. А ведь именно участие в группе, которую вёл директор моего института Римас Кочюнас, стало для меня одним из важнейших, переломных событий прошлого года. Хочется и здесь оставить отражение этого опыта, так глубоко меня затронувшего.

На самой группе часто звучало её сравнение с человеческой жизнью — и не зря. За четыре дня мы прошли через муки рождения, турбулентность детского и подросткового возраста, спокойствие и глубину взрослости, тревогу умирания. Особенность подобных групп состоит в их неструктурированности: терапевт запускает групповую динамику путём специфического отбора участников (в кругу присутствуют только 12 человек, и для того, чтобы туда попасть, необходимо, чтобы кто-то тебя выбрал), а дальнейший процесс отдаёт на откуп самим участникам, оставляя за собой роль наблюдателя, комментатора и хранителя правил. Естественно, поначалу это порождает растерянность и хаос — все сбрасывают накопившееся за время учёбы напряжение и буквально наощупь ищут путь друг к другу и способы осмысленно прожить свою жизнь на группе (ведущий при этом не упускает случая продемонстрировать, как плохо это получается). Но со временем пути находятся, смыслы появляются, голоса становятся тише и медленнее, общение — глубже и аутентичнее. Начинаешь понимать — для меня это было одним из самых ярких переживаний — меру своей ответственности за групповую жизнь: если я хочу, чтобы что-то происходило, я должна сделать так, чтобы что-то происходило.

Группа представляет собой пространство неопределённости и свободы, и каждый её участник делает выбор — как распорядиться этой свободой. Каждый проживает эту маленькую жизнь, исходя из тех способов жить, которые есть в его арсенале, и группа подсвечивает их, делает доступными осознанию: все психологические защиты и проекции становятся видны как на ладони, а значит, подвластны изменению. Не скажу, что этот процесс можно назвать легким и приятным, но встреча с собой вообще редко напоминает прогулку по лужайке, правда ведь?

Основной фокус работы группы — это отношения. И именно через живое взаимодействие участников друг с другом и с терапевтом проявляются те качества и особенности личности, которые мешают — или помогают — нам быть с другими людьми. Мой запрос на эту группу был напрямую связан с отношениями: я хотела не просто понять, но ощутить нутром, что означает открытость другому — присутствие в контакте с ним, познание и принятие его во всех его противоречиях. В жизни для меня такая открытость бывает трудной задачей — я замечаю, что порой будто бы вижу перед собой не реальных людей, а свои фантазии о них и своё отражение в их глазах. На группе я училась — и продолжаю учиться сейчас — выстраивать отношения с людьми, а не с самой собой через них.

Есть и кое-что ещё, что я унесла с группы и теперь храню под сердцем: свою мечту когда-нибудь самой стать групповой терапевткой. Пока что я только облизываюсь на дорогущую, сложную и длительную программу обучения, но кто знает, как сложится жизнь? По крайней мере, теперь я представляю, в каком направлении лежать.

«Здравствуйте, хотела бы задать вопрос в продолжение предыдущего. Тоже учусь на психолога, и меня страшат ситуации, если клиент начнёт себя агрессивно вести, грубо обесценивать и оскорблять, типа - да вы не специалист, мне совсем не помогли, сама кто такая, чему ты можешь меня научить, и пр.
Как должен реагировать психолог - контейнировать и проговаривать чувства, как с детьми - вы на меня злитесь, вам не нравится? Говорить ли, что неприятно это слышать, ставить ли границы, что можно выражать эмоции, но без оскорблений? Где этому учат?»

Привет! Я думаю, что при выборе того или иного образа действий в терапии имеет смысл руководствоваться двумя вопросами: «полезно ли это для клиента?» и «полезно ли это для наших отношений?». Эти вопросы связаны напрямую — баз хорошего терапевтического альянса, без открытого и всё более глубокого со временем контакта трудно рассчитывать на значимые изменения. Бывают случаи, и нередко, когда выражение гнева в таком контакте является терапевтичным, например, если эта эмоция долгое время подавлялась и не находила выхода. Сама возможность разозлиться на терапевта может быть признаком того, что клиент начал чувствовать себя в безопасности рядом с вами. В таких случаях, действительно, задача терапевта — прояснять чувства, оставаться устойчивым и принимающим и помогать клиенту искать конструктивные формы выражения агрессии. При этом я вполне могу представить ситуации подобно описанной вами, когда агрессия в сторону терапевта не будет идти на пользу ни самому клиенту, ни отношениям. Как говорит одна моя коллега, психолог — не мусорное ведро; он не обязан в ущерб себе подчиняться желанию клиента слить в него накопившееся напряжение.

Меня в подобных сложных ситуациях выручает понимание (или, по крайней мере, стремление понять): почему клиент ведёт себя именно так? Что стоит за его яростью? Чего он хочет? Ведь зачастую агрессия маскирует чувства бессилия, отчаяния, отвращения к себе. Чем больше вы отдаёте себе отчёт в мотивах клиента, тем меньше вас будет ранить или задевать его поведение. Это не значит, опять же, что вы не можете устанавливать границы — можете, конечно. Но делать это проще из устойчивой профессиональной позиции, а не из личной обиды.

(Что касается вопроса «где этому учат?» — об этом подробнее писала тут).

#поговоритьобэтом

Задать вопрос: @seasounds или ask.fm/seasounds

Готовлюсь к выступлению на psyconf 19 января (приходите, будет интересно!) — читаю книгу Ролло Мэя «Смысл тревоги». Когда закончу, наверное, напишу какой-то обобщающий текст, а пока что — просто заметки на полях, мысли, которые показались мне интересными.

📚 Тревога возникает тогда, когда человек сталкивается с ситуацией, несущей в себе угрозу, с которой он не может справиться, и поэтому оказывается в состоянии беспомощности и безысходности. При этом не любая опасность вызывает тревогу, а лишь та, которая угрожает существованию человека на реальном или символическом уровне (когда угрозе подвергаются ценности, жизненно важные для личности). Такая опасность может исходить не только снаружи, но и изнутри человека, например, в форме желаний или влечений, которые угрожают его сложившемуся представлению о себе или значимым отношениям.

📚 Тревога отличается от страха. Страх связан с определенным объектом, с которым можно как-то бороться (нападать, убегать, защищаться) — то есть страх мобилизует человека на действие. Тревога же расплывчата и неопределённа, ощущается как смутное мрачное предчувствие; не имея конкретного вызывающего её объекта, она «поражает нас со всех сторон» и парализует. Поскольку человек не переживает угрозу как исходящую из определенного места, он не знает, от чего и куда бежать. Поэтому на тревогу, в отличие от страха, не воздействуют рациональные аргументы. И поэтому же мне кажется более правильным говорить не о страхе смерти, а о тревоге смерти — бояться можно того, что тебя собьёт автомобиль или прирежет сосед, но трудно представить себе что-то в большей степени абстрактное и «поражающее со всех сторон», чем смерть сама по себе.

📚 При этом стоит отличать страх, возникающий как ответ на реальную угрозу, от фобии — своеобразной «кристаллизации» тревоги вокруг конкретного внешнего объекта. Фобии, как и другие невротические симптомы, являются попыткой психики справиться с тревогой: концентрируясь на определённом объекте или ситуации, тревога не распространяется на остальные области жизни человека. Устранение симптома (конкретной фобии) без проработки лежащей в его основе тревоги, скорее всего, не решит проблему, а лишь приведёт к смещению тревоги на другой объект.

📚 Рефлекторные реакции человека на стресс («бей», «беги» или «замри») связаны с соответствующими эмоциями. Если ситуация интерпретируется как опасность, которую можно преодолеть через нападение («бей»), эмоциональным выражением будет гнев. Если бегство кажется единственным выходом, человек испытает страх. А в тех случаях, когда опасность велика настолько, что ситуация выглядит безвыходной, наряду с реакцией «замри» возникает эмоция тревоги.

📚 Психоаналитики много занимались вопросом тревоги и по-разному представляли себе её изначальный источник. Фрейд считал таковым отделение ребёнка от матери в момент рождения и позже, при отлучении от груди (ну и, конечно, страх кастрации, куда же без него). Отто Ранк писал о двух противоположных полюсах тревоги, между которыми перемещается человек — «тревоге жизни», связанной с необходимостью отделяться от среды, действовать независимо, достигать автономии, и «тревоге смерти», вызванной угрозой потери «я» в результате слияния (с другим человеком или даже с идеей). Карен Хорни искала истоки тревоги в нарушенных взаимоотношениях между ребёнком и значимыми взрослыми. Мне же очень нравится объяснение тревоги, принадлежащее совсем не психоаналитику, а теологу и философу Рейнгольду Нибуру: «Тревога — это неизбежное сопутствующее обстоятельство парадокса между свободой и конечностью человека».

В этом году я наконец-то разрешила себе не праздновать Новый год и не испытывать неловкости по этому поводу. Если когда-то в раннем детстве у меня и были приятные ассоциации с этим днём, более поздний опыт жизни с зависимым от алкоголя взрослым не оставил от них ничего. Но отказаться от празднования уже во взрослом возрасте — хоть и никакого новогоднего настроения у меня не было, и день этот не был наполнен внутренним символическим смыслом — мне казалось чем-то вроде социального поражения. Было важно найти компанию, сходить в гости или на вечеринку, потому что иначе я ощущала себя неудачницей, Гринчем-похитителем-рождества, унылым мизантропом посреди нормальных людей.

Сейчас же я поняла, что больше не хочу имитировать радость и делать что-то только потому, что так принято. Нежелание присоединяться ко всеобщему веселью не делает меня ненормальной — оно делает меня собой. Поэтому мне хочется поздравить с Новым годом тех, кто любит этот праздник, и поддержать тех, кто по тем или иным причинам его не любит. С вами — с нами — всё в порядке. Испытывать в праздники стресс — нормально, не хотеть общаться с токсичными родственниками — нормально, выбирать заботу о себе, а не о чужих чувствах и социальных ожиданиях — нормально. Я знаю, что многие именно в праздничные дни сталкиваются с обострением ментальных расстройств, давлением со стороны окружающих, повышенными нагрузками на работе, одиночеством и другими трудностями. Пожалуйста, помните, что вы не одни, и что легче обязательно станет. Постарайтесь провести своё свободное время и отдохнуть так, как хочется именно вам — и я тоже постараюсь. Увидимся в 2020-м!

«Привет! Я учусь на психологиню и недавно поняла, что у меня есть страх столкнуться в работе с такой ситуацией: клиент не совершает никаких изменений в своей жизни, хотя много говорит о желании или необходимости их совершить, объясняя бездействие апатией, прокрастинацией, просто невозможностью встать и сделать. В том числе, например, при депрессии — "просто не может записаться к врачу", или если появляется какое-то домашнее задание "просто не смог себя заставить сделать".
Или, скажем, если проблема так и формулируется "не могу заставить себя учиться, могут отчислить, специальность интересна, но всё равно не получается сесть и делать".
Такой сценарий вызывает во мне чувство беспомощности и ощущение, будто я вместе с клиентом "увязаю в паутине". Как можно действовать в такой ситуации?»

Привет! Я думаю, что «просто невозможность встать и сделать» всегда имеет какие-то причины, как и любой другой психической феномен, и моя задача как терапевтки — понять, что стоит за апатией и бессилием, и направить в эту точку своё внимание. По моему опыту, часто трудности с тем, чтобы что-то изменить, даже когда ситуация приносит значительные страдания, связаны с негативным самоотношением. Крайне трудно решиться что-то сделать, если не веришь в себя и свои силы, если есть ощущение (вполне вероятно, подтверждающееся предыдущим опытом, например, жизни в абьюзивной семье), что твои действия ни на что не влияют. В таком случае жизненные изменения становятся возможны только на том этапе, когда клиент начинает обретать чувство собственной ценности и компетентности — и часто этому предшествуют многие месяцы принятия, принятия и ещё раз принятия со стороны терапевта; принятия клиента во всём его (и своём подчас) отчаянии и беспомощности.

Второе возможное направление исследования — это мотивация к изменениям. В ситуациях вроде «не могу заставить себя учиться, хотя понимаю, что надо» зачастую оказывается, что всё не так просто, как казалось: может быть, специальность не так уж интересна или интересна не клиенту, а кому-то из его окружения; или есть неосознанный страх успеха (и связанной с ним ответственности), и тогда реализация себя в любимом деле становится опасной; или какой-то внутренний конфликт отнимает все душевные силы, и на учёбу их просто не остаётся... Опять же, здесь важно не торопиться, не поддаваться желанию потрясти клиента за плечи и пнуть его в сторону перемен, а находить способы справляться с ощущением беспомощности, оставаться спокойной и устойчивой — в таком случае в терапии появляется пространство для исследования самых дальних закоулков мотивации. И, конечно, полезно помнить о том, что в конечном счёте ответственность за свою жизнь несёт сам клиент, и тащить его за собой в светлое будущее — это совсем не тот способ, которым я могу ему помочь.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос: @seasounds или ask.fm/seasounds

«Если вы не чувствуете себя вправе грустить, злиться или бояться рядом с другим человеком, вы не сможете быть по-настоящему близки с ним. Проявляя чувства, мы создаём отношения. Мы часто говорим о желании быть увиденными — увиденными во всей своей полноте и сложности, даже когда это не выглядит симпатично. Ощущать себя любимыми — значит иметь возможность показать другому весь хаос, царящий у нас внутри»

отсюда

Очень крутой сериал Unbelievable вышел на Нетфликсе какое-то время назад — одновременно психологическая драма и лихо закрученный детектив на острую и болезненную тему, но совершенно без публицистического пафоса. История основана на реальных событиях: молодую девушку изнасиловал незнакомец, полицейские посчитали её историю недостаточно убедительной, девушка под давлением призналась, что все выдумала, а несколько лет спустя благодаря усилиям двух женщин-детективов выяснилось, что это преступление — дело рук серийного насильника, который годами безнаказанно издевался над своими жертвами.

Unbelievable ярко и убедительно показывает механизмы работы травмы: главная героиня, Мари, на протяжении всей жизни подвергалась абьюзу со стороны сначала родных, а потом приёмных родителей, и этот опыт сформировал её восприятие мира. Она не доверяет людям и считает бессмысленным и опасным бороться с теми, кто сильнее её. Неудивительно, что столкновение с полицейскими, которые сначала требуют от неё раз за разом пересказывать случившееся в мучительных подробностях, а потом, усомнившись в правдивости её рассказа (что-то детали не сходятся, да и поведение девушки сомнительное какое-то...), пылают священным гневом и требуют признаться во лжи, вызывает у Мари ступор, панику и желание сбежать. К сожалению, в реальной жизни следствие по делам о насилии часто вызывает у пострадавших ретравматизацию, а недоверие жертве — дело настолько повсеместное, что начинаешь привыкать к его абсурдности.

При этом важно, что полицейские в Unbelievable — отнюдь не злодеи, это хорошие парни, совершающие чудовищную ошибку из-за недостатка информации. Никто не учил их тому, как работает память людей, переживших травматические события. Мари путается в показаниях, и это кажется подозрительным, но на самом деле воспоминания о травме крайне редко бывают чёткими и полными: наш мозг реагирует в первую очередь на эмоционально значимую информацию, которая стороннему наблюдателю может показаться незначительной деталью, а важные вроде бы вещи может полностью проигнорировать. Воспоминания подвержены влиянию времени, что-то может всплывать через дни и месяцы после травмы, что-то — стираться и видоизменяться, и это нельзя не учитывать при работе с пострадавшими.

Unbelievable умудряется быть сверх-современным и актуальным без видимых усилий. Практически все важные персонажи в нём — женщины, и это выглядит естественным ходом вещей, а не заявлением (и господи, какое же это удовольствие — восемь серий провести вместе с живыми, многомерными, потрясающе прописанными и сыгранными героинями). В сериале нет ни намёка на объективацию пострадавших и эстетизацию насилия — и оказывается (сюрприз!), что и без них можно рассказать историю, от которой с трудом отрываешься в три часа ночи. В общем, телевидение здорового человека в лучшем виде — очень, очень рекомендую.

#рекомендации

Мифы об отношениях с едой, которые мешают нам жить

Мне кажется, не будет преувеличением сказать, что мы живём в культуре нарушенных отношений с едой. Фэтфобия и давление диетической индустрии приводят к тому, что сохранять дружелюбное отношение к своему телу и не пытаться никак его переделать становится крайне непросто. Со всех сторон мы окружены вредными мифами о еде, теле и весе, которые в некоторых случаях становятся триггером для развития полноценного расстройства пищевого поведения. Что это за мифы?

🍏 Похудеть — легко. «Зачем вся эта трудная работа по принятию себя, когда можно просто сесть на диету и стать стройной?» — такой вопрос логично проистекает из представления о том, что вес легко поддаётся нашему контролю, а у кого с этим проблемы, тот просто ленивая тряпка. На самом деле исследования раз за разом доказывают простую мысль: диеты не работают. Метаанализ 31 исследования долгосрочных эффектов диет показал, что от 1/3 до 2/3 участников набрали больший вес, чем им удалось потерять на диете. Среди участников, чьи результаты отслеживались на протяжении более чем 2 лет, 83% в итоге набрали обратно весь сброшенный вес. Это объясняется тем, что каждый организм стремится к генетически заложенному весу в пределах нескольких килограмм (так называемому сет-пойнту). С течением жизни сет-пойнт незначительно вырастает, но в целом, если у человека здоровое пищевое поведение и нет заболеваний, влияющих на набор веса, то его тело будет вполне успешно самостоятельно регулировать свой вес (да, даже после того тазика салата Оливье на Новый год). Более того, с точки зрения эволюции, высокий сет-пойнт — это вообще-то преимущество. Нет никакой проблемы в том, чтобы иметь заданный природой большой вес. Проблемы начинаются тогда, когда мы вступаем в войну со своей биологией, не понимая, что выиграть в ней невозможно, и что на самом деле это война против собственного физического и психического здоровья.

🍏 Я не сижу на диете, а веду здоровый образ жизни. Под диетой я имею в виду не стереотипный образ девушки, питающейся одними салатными листьями, а любую систему питания, предполагающую разделение еды на «плохую» и «хорошую» и вводящую искусственные ограничения. Наше тело, которое не в курсе про современные стандарты красоты, столкнувшись с пищевыми ограничениями, решает, что наступил голод, и начинает бороться за выживание — так что срывы, которых принято стыдиться, на самом деле являются не вашей личной проблемой, а закономерным следствием диетического поведения (правда, об этом на сайтах про ЗОЖ обычно не пишут).

🍏 У меня зависимость от сладкого/жирного/бабушкиных блинчиков с вареньем. Компульсивное переедание — тяга к еде в отсутствие физиологического голода — действительно может субъективно переживаться похоже на зависимость. Но убедительных научных доказательств существования «пищевой зависимости» на сегодняшний день не существует. Во-первых, еда является биологической потребностью, и все питательные вещества, в том числе сахар, необходимы для оптимального функционирования нашего организма. Во-вторых, исследования показывают, что повышенная тяга к сладкой и жирной пище возникает не сама по себе, а как следствие диетических ограничений. Наш мозг начинает воспринимать «запрещённые» продукты как особо привлекательные, и вот мы уже не можем спокойно пройти мимо вазочки с конфетами. Для того, чтобы с этим справиться, нужно не отказываться от той или иной еды, а, напротив, вводить её в рацион, тем самым снижая её значимость.

Таких разрушительных мифов вокруг нас, к сожалению, много, так что я думаю, что буду возвращаться к разговору об этом в следующих постах. (А если вам интересно глубже погрузиться в тему отношений с едой — я читала об этом целую лекцию для проекта «Психологи в баре», запись можно найти вот тут).

«Здравствуйте! Я не могу понять, какие эмоции и чувства я испытываю, и испытываю ли вообще. Большую часть времени я нахожусь в "маске", поэтому уже не могу определить, где настоящее, а где ложь. Что мне с этим делать?»

Привет! Можно попробовать начать с исследования феномена «маски». Как давно вы живёте с этим ощущением? Какую функцию выполняет маска, от чего (или кого) она вас защищает? Как влияет на ваши мысли, поведение, взаимодействие с людьми? Что будет, если её снять? Может оказаться, что в одиночку найти ответы на эти вопросы не получится — в этом случае хорошим подспорьем может стать психотерапевт. Я обычно стараюсь в своих ответах не отправлять всех на терапию (хотя иногда руки чешутся), но в данном случае этой рекомендации не избежать, поскольку в деле поиска утраченного контакта с собой и миром поддерживающий и внимательный собеседник часто бывает необходим.

Ещё я думаю о том, что эмоции живут в теле, а оно никогда не врёт. Вы можете не отдавать себе отчёт в том, что грустите или злитесь, но навернувшиеся на глаза слёзы или сжимающиеся кулаки станут индикатором того, что с вами что-то происходит на уровне чувств. Поэтому можно стараться больше обращать внимание на телесные проявления и через них получать информацию о своём эмоциональном состоянии. Тут могут помочь практики осознанности, дыхательные упражнения, любое осознанное движение. Опять же, считаю важным оговориться — если ваше «бесчувствие» играет некую защитную роль, то попытки прорваться сквозь него самостоятельно могут привести к ухудшению состояния, поэтому, пожалуйста, будьте бережны к себе и не бойтесь при необходимости обратиться за помощью.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос: @seasounds или ask.fm/seasounds

Низкая самооценка — частый запрос, с которым клиенты приходят в терапию. Когда я сталкиваюсь с ним в работе, мне важно в первую очередь провести разделение между самооценкой и самоотношением. Первое для меня — больше про восприятие себя как объекта: «насколько хорошо я соответствую заданным параметрам?». Понятно, что все мы — социальные существа, и полностью избежать сравнения себя с окружающими и выставления себе баллов по различным шкалам невозможно. Но одно это редко спасает: даже очень успешные по внешним критериям люди могут считать себя полными неудачниками.

И это, как мне кажется, уже про самоотношение: воспринимаю ли я себя как друга, врага, чужого человека? Как я выстраиваю общение с собой, насколько умею быть с собой бережным? Если смотреть шире — воспользуюсь прекрасной формулировкой моего коллеги — симпатичен ли мне тот факт, что я живу? Со временем все атрибуты успеха, все столпы, на которых держится самооценка, так или иначе утратят свою актуальность. Но останется что-то ещё — та глубинная сущность, которая не зависит от наличия у меня работы, партнёра или привлекательной внешности. И то, как я выстраиваю отношения с этим ядром своего существования, с тем, что называю собой, будет иметь гораздо большее значение, чем то, насколько высоко или низко я себя оцениваю.

Что может помочь переключить внимание с самооценки на самоотношение? В первую очередь — правильно заданные вопросы. Не «почему все вокруг по парам, и только я — одинокая неудачница?», а «чего я хочу от отношений, и хочу ли их вообще?». Не «что мне хотелось бы поменять в своём характере?», а «что я чувствую прямо сейчас?». Чем меньше мы смотрим на себя глазами стороннего наблюдателя и чем глубже погружаемся в свою субъективность, чем лучше осваиваем своё внутреннее пространство, тем выше шанс, что мы сможем выстроить тёплые и принимающие отношения с самым близким человеком — самим собой.

«Женя, здравствуйте! Про гендер: почему (например) мужчина, который хочет поменять свой пол, чувствует себя именно... женщиной? Именно в её стереотипных проявлениях: так часто это каблуки/макияж, самые выпуклые черты и качества, манеры, которые общество приписывает женщине. Как конструкт конфликтует с физиологией?»

Привет! Мне кажется, тут можно говорить про несколько моментов:

📍Трансгендерность — очень широкое понятие, включающее в себя всех людей, чья гендерная идентичность не совпадает с приписанным при рождении полом. Да, часть транс-людей ощущают себя чётко мужчинами или женщинами, но есть и небинарные персоны, не вписывающиеся в этот дискурс, поэтому образ, который вы описали, является лишь одним из многих возможных.

📍Для транс-мужчин и женщин важно, чтобы окружающие воспринимали их в соответствии с их самоощущением. Представьте, что все вокруг называют вас чужим именем, и умножьте это ощущение на сто — примерно так чувствует себя трансгендерная женщина из вашего примера, которой говорят, что она всё равно похожа на мужика. Поэтому нередко транс-люди выглядят подчёркнуто феминно или маскулинно — это я могу позволить себе роскошь ходить с короткой стрижкой, без макияжа и в толстовке, не рискуя столкнуться с насмешками, а транс-людям приходится прикладывать усилия, чтобы доказать окружающим своё право на существование.

📍Все женщины подвергаются давлению стандартов красоты и гендерных стереотипов, и транс-женщины — не исключение. Им так же бывает знакомо желание выглядеть феминно, быть привлекательной для мужчин, недовольство своей внешностью и прочие прелести бытия женщиной в патриархальном обществе. Но почему-то цисгендерные женщины на каблуках и в макияже никого не удивляют, а трансгендерные — вызывают вопросы. На эту тему есть гениальное видео блогерки ContraPoints — если вы хорошо понимаете английский на слух, очень рекомендую.

📍И последнее — про физиологию. Важно отметить, что телесная дисфория (ощущение «жизни не в своём теле») встречается далеко не у всех трансгендерных людей. Объяснить же её можно тем, что гендерные роли проецируются на тело: от меня чего-то ждут и требуют в соответствии с тем, в каком теле я родилась, и если я отвергаю эти гендерные предписания, я могу отвергать и своё тело как «виновника» их возникновения. (Тут я оговорюсь, что сами транс-люди могут по-разному понимать этот феномен, я лишь делюсь своим видением, не претендуя на истину). В конечном счёте, гендер как социальный конструкт неразрывно связан с нашим физическим присутствием в мире, той формой, в которую мы отлиты природой, и желание изменить эту форму вполне может быть частью становления и переосмысления своей гендерной идентичности.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос: @seasounds или ask.fm/seasounds

Чем больше происходит внутри и вокруг меня, тем сложнее становится писать. Но хочется подать признаки жизни — сказать, что я помню про неотвеченные вопросы, записываю в заметки не до конца сформулированные мысли и обязательно скоро вернусь. Пока же могу рассказать, что две недели учёбы по ощущениям прошли как несколько месяцев — настолько велика была концентрация событий, переживаний и смыслов на единицу времени. Я ощущаю, как меняюсь благодаря этим поездкам. Учусь слушать других и быть с другими ради них самих, а не ради того, чтобы увидеть своё отражение в их глазах. Рискую открывать своё сердце. Проживаю свои не до дна прожитые семнадцать лет сейчас, в двадцать семь, но делаю это так, как не могла тогда — осознанно и с открытыми глазами. Мне нравится идти по этой дороге в неизвестность, и, кажется, я уже почти не боюсь.

С каждой новой поездкой в Литву, где я обучаюсь экзистенциальной терапии, я открываю что-то новое и в себе самой, и в том, как я работаю. Лекции, психотерапевтическая группа, общение с однокурсниками в перерывах — всё это оставляет глубокий, длящийся след. На этом семинаре я много думаю про поиск причин происходящего в жизни клиента, ответа на вопрос «почему?». Попытка найти объяснение — красивую, логичную историю про истоки жизненных трудностей клиента — может стать большим соблазном для терапевта. Ведь клиент приносит в кабинет целую жизнь — неопределённую, многогранную, бурлящую — и это может, особенно на первых встречах, вызывать растерянность и тревогу. Кажется, что ничего не понятно, и если только удастся всё хорошенько объяснить — считай, полдела сделано.

На самом деле объяснения — в особенности исходящие от терапевта — могут быть обоюдоострым инструментом. С одной стороны, то, чему мы дали имя, перестаёт иметь над нами безграничную власть. Чем лучше я понимаю, что именно и почему со мной происходит, тем больше ощущаю, что могу с этим справиться. С другой стороны, если поторопиться с объяснениями, они могут превратиться во внешнюю конструкцию, которая сковывает клиента, сводит все его бытие к ограниченному числу причин и следствий, словно бы делает его плоским. Я поняла, что знаю об этом на собственном опыте, ведь я склонна проделывать это сама с собой — придумывать готовые истории о себе, объяснительные схемы, которые на самом деле мешают мне встретиться с собственной сложностью и неоднозначностью.

Это не значит, конечно, что ответ на вопрос «почему?» не имеет значения, и искать его не надо. Но важно помнить, что, во-первых, самого по себе объяснения никогда не бывает достаточно; а во-вторых, объяснение может идти только после переживания. Вначале стоит обратить пристальное внимание на вопрос «как?». Как живёт человек, которого я вижу перед собой? Какими способами строит отношения с собой, другими людьми и миром? В каких состояниях бывает чаще всего? Что переживает прямо сейчас — во всей богатой палитре чувств, мыслей, целей, желаний, ценностей? Лишь по-настоящему увидев другого человека, войдя в его мир и вступив с ним в контакт всей своей личностью, я получаю шанс помочь ему справиться с его трудностями. И может статься, что когда эта встреча произойдёт, никакие объяснительные конструкции окажутся не нужны.

Этот вопрос от подписчицы я немного сократила, но, надеюсь, смогла сохранить суть:

«Пару месяцев назад я начала ходить на психотерапию. Я посетила около 8 сессий и не чуствую от них никакой пользы, а скорее недоумение и ощущение, что я что-то делаю неправильно. Как понять, права я или нет? Может конкретно эта терапевтка мне не подходит, или мне нужны не индивидуальные сессии, а группа? На последней консультации мы обсуждали болезненную для меня тему принятия своего тела и у меня остались от нее очень плохие впечатления. Возможно, я была слишком сосредоточена на том, чтобы не расплакаться, но я слышала только общие фразы и размышления, которые не могли ни утешить меня, ни объяснить мне, что делать с моими чувствами. Каждый раз, когда иду на прием, придумываю, о чем бы нам поговорить, как будто иду на интервью. А хочется, чтобы это был непрерывный разговор, чтобы терапевтка помнила о чем мы говорили в прошлый раз, какой был исходный запрос, интересовалась, появились ли новые обстоятельства в этом запросе, рекомендовала какие-то техники, что-то почитать, о чем-то подумать. Просто поговорить с нейтральным и неоценивающим собеседником тоже здорово, конечно, но неужели люди называют это терапией и за это платят?»

Привет! Оценить терапевтический процесс со стороны всегда непросто, если специалист не допускает явных этических нарушений (а их я в вашем рассказе не заметила). Бывает, что психолог и клиент не совпадают на личностном уровне; или ожидания от терапии не соответствуют тому, что происходит в реальности, и это вызывает разочарование; или оказывается сложно довериться малознакомому человеку; или клиент пытается рационализировать своё сопротивление — в общем, причин, по которым в терапии могут возникнуть трудности, очень много, и часть из них может быть связана с работой терапевта, а часть — с особенностями клиента.

В связи с вашим вопросом мне хотелось бы сказать пару слов о том, как вообще может проходить терапия. Степень активности и директивности терапевта (в какой степени он структурирует беседу, фокусируется ли на одном запросе или позволяет клиенту идти в разные стороны одновременно, даёт ли домашние задания) в значительной степени зависит от подхода, в котором он практикует. Нет метода, одинаково подходящего всем: кого-то будет раздражать формализованность работы по КБТ-протоколу, а кто-то не выдержит тревожной неопределённости экзистенциальной терапии. Я сама редко даю рекомендации и оставляю инициативу в выборе темы для сессии за клиентом. Мне кажется, что моя задача — сопровождать клиента в процессе поиска ответов на собственные вопросы и давать ему безопасное пространство для проживания сложных чувств, но не вести его за собой, не объяснять, что делать, не брать на себя роль эксперта. Но я осознаю, что моё видение не универсально и подходит не всем — возможно, что и вам не очень откликается стиль работы вашей терапевтки.

При этом точно понять, что именно идёт не так, можно только из обсуждения своих переживаний и сомнений непосредственно на сессии. Судя по тому, что вы стараетесь не плакать при вашей терапевтке, вам может быть непросто это сделать. Возможно, вы недостаточно ей доверяете или боитесь её огорчить. Но ваши чувства и мысли по поводу процесса крайне важны — это не повод для обид, а материал для анализа. Не давая терапевтке обратную связь, вы лишаете себя возможности получить помощь (или понять причины, по которым этот конкретный человек вам помочь не сможет). Нередки случаи, когда обсуждение процесса обеспечивает мощный прорыв, выход на следующий уровень работы. А ещё такое обсуждение позволяет убедиться в адекватности специалиста: хороший психолог отнесётся к вашим словам с пониманием, поделится собственным видением, вместе с вами обдумает варианты решения проблемы. И даже если по итогу вы придёте к решению сменить терапевтку, вы получите опыт экологичного завершения отношений, а это уже немало.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос: @seasounds или ask.fm/seasounds

​​Прохожу ужасно интересный курс по психологии сексуальности, так что буду периодически делиться своими размышлениями по теме. На прошлой лекции мы обсуждали тему соотношения пола и гендера, и я, кажется, получила ответ на давно интересовавший меня вопрос: если гендер — это социальный конструкт, то откуда берётся ощущение себя женщиной или мужчиной и что оно вообще значит?

Мы рождаемся и растём в социальной реальности, строящейся на бинарных гендерных оппозициях (само выражение «противоположный пол» хорошо отражает эту заданную языком дихотомию). Язык, как известно, определяет сознание, поэтому деление мира на «мужское» и «женское» (причём относится это не только к людям, а вообще ко всем явлениям) становится для нас чем-то естественным. Гендер как система социальных представлений о том, какими свойствами обладают и как ведут себя мужчины и женщины, навязывает себя личности с самого раннего возраста и превращается в центральное понятие, посредством которого мы определяем себя: по сути, принадлежность к категории девочек или мальчиков — это первое, что мы узнаем о себе. По мере взросления мы с той или иной степенью успешности усваиваем диктуемые обществом гендерные роли, примеряем на себя модели «женственности» и «мужественности». Мы конструируем свою гендерную идентичность в соответствии с ценностями и установками конкретной культуры: быть женщиной в викторианской Англии, современном Иране и современной же Швеции — это три совершенно различных опыта.

Все маркетинговые истории про «поиск утраченной женственности» или «развитие настоящей мужественности» в таком контексте выглядят попыткой натянуть сову на глобус — встроить живого, уникального человека в плоский, лишённый конкретного содержания стереотип. Чем больше разнообразных гендерных идентичностей принимает конкретное общество, тем более свободны становятся его члены в выражении своих истинных свойств, качеств и склонностей. Получается, что внутреннее ощущение себя женщиной или мужчиной не даётся нам по праву рождения, а усваивается в процессе взаимодействия с другими людьми, но поскольку это происходит очень рано и в дальнейшем многократно подтверждается извне, существующая гендерная идентичность может восприниматься как нечто естественное и неизменное. На самом же деле именно сконструированность гендерной идентичности позволяет рефлексировать и переосмыслять её, соотносить свои индивидуальные особенности с существующими гендерным моделями и самостоятельно решать, подходят ли они нам. Мне видится в этом пространство огромной свободы — пока что скорее на индивидуальном, нежели на общественном уровне, но тем не менее.

Как мы решаем, что считать нормальным? Является ли психологическая норма феноменом исключительно субъективным, основанном на ощущении «мне так окей», или всё-таки есть некие внешние критерии, по которым её можно определить? С этими философскими вопросами психологи постоянно сталкиваются на практике, причём в разных вариациях.

Нередко мы наблюдаем, как люди отчаянно цепляются за свои представления о нормальном, не в силах признать, что на самом деле страдают — так работают защитные механизмы психики. За фразами, которые часто звучат в кабинете психолога — «у меня хорошие отношения с родителями» или «меня устраивает мой брак» — могут скрываться самые разные, порой довольно жуткие для стороннего наблюдателя вещи. Скорее всего, человек, произносящий эти слова, смутно чувствует, что что-то не так (не зря же он пришёл в терапию), но защищается от этого знания, потому что признать ненормальность происходящего — значит разрушить своё текущее представление о мире и о себе, столкнуться с тяжёлыми эмоциями, с годами, прожитыми не так, как хотелось, с необходимостью изменений. Терапевт может помочь клиенту постепенно прийти к этому осознанию и справиться с возникающими в процессе переживаниями, но важно делать это бережно, сверяясь с тем, есть ли у человека ресурсы (и запрос) на эту нелёгкую работу.

Но часто бывает и наоборот: клиенты приходят, убеждённые, что что-то в их мыслях, чувствах, поведении — ненормально. Социальные нормы, будь то нормы конкретной семьи или общества в целом, воздействуют на наше восприятие себя, и несоответствие им может переживаться очень болезненно. Запрос таких клиентов можно сформулировать как «почините меня»: сделайте удобным для родителей, партнёра или социума, помогите избавиться от нежелательных эмоций или недозволенных мыслей. Работа в таких случаях будет направлена на разрешение себе быть таким, какой ты есть (оговорюсь — в тех случаях, когда это не разрушает самого человека или окружающих). Я часто говорю с клиентами о том, что считаю нормальным. Злиться — нормально. Плакать, проявлять уязвимость, сочувствовать самому себе — нормально. Нормально заниматься тем, что нравится, а не тем, что считается правильным и престижным. Нормально обозначать и отстаивать свои границы. Постепенное расширение пространства дозволенного помогает человеку обрести себя во всей полноте, что в конечном итоге и является важнейшей задачей терапии.

Проблема заключается в том, что представление о норме, которое психологи транслируют клиентам, тоже в какой-то степени субъективно, и всегда существует опасность начать навязывать человеку своё мировоззрение, которое может ему и не подходить. Поэтому для меня важно ориентироваться в первую очередь на чувства клиента: если его установки приносят ему ощутимый дискомфорт, тогда — и только тогда — они могут подлежать совместному пересмотру. А те способы жить, которые дарят человеку радость и удовольствие (и никому не вредят), стоит оставить в покое, какими бы удивительными они мне ни казались.

Терапия не заменяет реальную жизнь. Более того, в ней мы встречаемся с отношением, которое может казаться нам непредставимым за пределами кабинета: безусловным и безоценочным принятием. У некоторых клиентов, не привыкших к такому обращению, это может даже вызывать подозрения: «наверное, он со мной такой хороший только потому, что я плачу ему деньги». И действительно, временные и денежные ограничения во многом позволяют терапевту быть устойчивым и принимающим при столкновении с самыми разными проявлениями сидящего перед ним человека, хотя обычно в этом нет корысти, просто наличие чётких границ даёт силы на это самое принятие.

Во внешнем мире условия другие. Близкие люди обычно проводят с нами куда больше времени, чем пятьдесят минут раз в неделю, и не могут оставаться нейтральными и безоценочными при взаимодействии с нами, поскольку оказываются затронуты их собственные чувства и интересы. Принимая решение открыться кому-то, обратиться за поддержкой и помощью, мы всегда рискуем. Проверенные, казалось бы, друзья могут отвернуться от нас в трудный момент. Новые знакомые, узнав нас поближе, порой решают, что нам с ними не по пути. Мы сталкиваемся с раздражением коллег, неодобрением родственников, недовольством партнёров, и всё это может задевать, ранить, влиять на наше самоотношение.

Опыт принятия, накапливаемый в терапии, не гарантирует, что мы больше никогда не столкнёмся с отвержением. Но он даёт силы справляться с чужим отвержением, не отвергая себя самого. Раз за разом убеждаясь на сессиях, что в самой нашей сердцевине с нами всё в порядке, что быть собой, быть живым, несовершенным человеком — нормально, мы привносим это новое знание в свою жизнь и начинаем строить отношения с людьми на его основе. И тогда, даже если другие отворачиваются от нас, это не разрушает весь фундамент нашего существования, а становится лишь одним из непростых этапов жизненного пути.

«Как начинающему психологу начать работать на себя, особенно при смене профессии? Если это второе образование, потом специализации, учеба требует времени и денег, и в то же время нужно на что-то жить. Есть ли какие-то варианты простой подработки, практики или волонтерства для набирания опыта параллельно с учебой?»

Привет! Сложный вопрос. Менять профессию всегда непросто, а с психологией дело осложняется тем, что университетское образование даёт мало практических навыков, и для того, чтобы понять, как взаимодействовать с клиентами, приходится учиться дополнительно (на мой взгляд, такое практическое образование в одном из психотерапевтических подходов даже более важно, чем университетская база). Понятно, что это будет стоить немалых денег и займёт не один год — и не забываем ещё про личную терапию и супервизию, тоже далеко не бесплатные. Так и получается, что если начинающий психолог на первых порах работает в ноль, а не в минус — это уже неплохой результат.

Обычно какой-то практический опыт параллельно с учебой набрать можно: я, например, дежурила на телефоне доверия и проводила первичные консультации для подопечных «Ночлежки». После окончания института, но до начала частной практики я стала вести группу поддержки для женщин. Всё это не оплачивалось, а обучение телефонному консультированию потребовало вложения средств, зато я получила ценный опыт и перестала бояться людей (на первых индивидуальных консультациях у меня всё равно тряслись поджилки, конечно, но гораздо меньше, чем могли бы). Одна моя коллега, ещё учась в университете, нашла оплачиваемую работу — ведущей тренинговой группы в психологическом лагере для детей и подростков. Универсального рецепта тут нет, могу порекомендовать только одно — быть активной и инициативной, читать всевозможные психологические ресурсы, общаться с людьми и не бояться рассказывать о себе. В большинстве случаев такие возможности подворачиваются случайно, из беседы со знакомым или перепоста в ленте, и важно быть к ним открытой и готовой действовать.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос: @seasounds или ask.fm/seasounds