Иρᥙᥴ᧐ʙᥱρᥴ

Иρᥙᥴ᧐ʙᥱρᥴ pinned «Глава 5 - Офелия»

Я остановилась у ступеней казармы и посмотрела на лист который всё ещё держала в руке.
„Шесть дорог должны стать одной...”
Я не знала, кто это написал.
Не знала, что означает механизм.
Не знала, зачем кому-то понадобились старые реликвии.
Но знала одно.
Если кто-то действительно решил, что имеет право выбрать путь за остальных, я не собиралась позволять ему сделать это без сопротивления.
Возможно, я ошибусь.
Возможно, снова почувствую эту боль в груди и пойму, что приняла неправильное решение.
Возможно, кто-то окажется умнее меня.
И впервые эта мысль не показалась мне унизительной.
Потому что быть справедливой не означало всегда знать ответ.
Иногда это означало признать, что ты можешь ошибиться, выслушать другого человека и всё равно продолжить искать правду.
Наверное, именно этому мне ещё предстояло научиться.
Я посмотрела туда, где в темноте исчезала дорога между казармами, и подумала о шести неизвестных путях, которые кто-то уже пытался соединить в один.
Пока я не знала, куда они ведут.
Но если мне придётся выбрать сторону, я хочу, чтобы это был мой выбор.
Не чужой приказ.
Не пророчество.
Не судьба.
Мой.

Позже я всё-таки рассказала ему о боли.
Не всё.
Но достаточно.

О том, что каждое действительно несправедливое решение отзывалось во мне физически.

О том, как иногда я ненавидела эту способность.

О том, что мне было страшно однажды ошибиться настолько сильно, что я не смогу понять, как всё исправить.

Он выслушал меня, не перебивая.

А потом сказал:

— Ты слишком много от себя требуешь.

Я отвернулась.
— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Знаю достаточно.

— Например?

— Например, то, что ты сейчас уже час ищешь ошибку в документах, которые никто не открывал десять лет, потому что боишься, что если остановишься, кто-нибудь другой найдёт её раньше тебя.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.

Он попал слишком точно.

— Не делай вид, что ты меня раскусил.

— Не делаю.

— Тогда перестань смотреть так, будто тебе меня жалко.

— Хм.
Он немного помолчал. — Мне кажется, ты очень устала.

Я не ответила.
Потому что это было правдой.
И потому что впервые за долгое время рядом со мной находился человек, которому не нужно было объяснять, почему.

Через несколько часов мы нашли старую мастерскую.

Она находилась рядом со складами, давно не использовалась и официально вообще не числилась действующим помещением. Замок оказался целым, однако внутри сохранился свежий запах металла.

На столе лежали бронзовые опилки, тонкие металлические пластины и странная деталь, покрытая концентрическими кольцами.

Октавиан осторожно поднял её.

— Это не римская работа.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что я видела подобное раньше.

Я не была уверена, где именно.

Может быть, в кузнице или может быть, в старых схемах, а может быть, в чьём-то проекте.

Октавиан положил деталь обратно.

— Не трогай остальное.

— Я не собираюсь.

— Я серьёзно.

— А я нет?

Он посмотрел на меня.

— Именно это меня и беспокоит.

Я хотела ответить, но заметила на столе лист бумаги.

Мы прочитали его вместе.

На нём были схемы и несколько коротких пометок.

И нашли фразу.

”Шесть дорог.”

Ниже стояло ещё несколько слов, но часть текста была размазана.
Октавиан стал серьёзным.

— Я видел это раньше.

Я посмотрела на него.

— Где?

— В одном из старых пророчеств.

— И ты только сейчас решил мне сказать?

Он перевернул лист. На обратной стороне была надпись.

”Шесть дорог должны стать одной.”

Мы оба замолчали. Я смотрела на слова и чувствовала, как привычная уверенность медленно исчезает. Октавиан стоял рядом, настолько близко, что я могла слышать его дыхание.

— Я думаю, это только начало, — сказал он наконец.

— Я тоже.

— Тогда нам придётся рассказать кому-нибудь.

Я сразу покачала головой.

— Пока нет.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Почему?

Я провела пальцами по краю листа.

— Потому что мы ещё не знаем, кому можно доверять.

Он некоторое время смотрел на меня.
Затем просто забрал лист и аккуратно сложил его.

— Тогда никому не расскажем, пока.

Я ожидала спора.

Его не было.

— Ты даже не собираешься спорить?

— Собираюсь.

Он положил лист во внутренний карман.

— Но сначала хочу понять, с чем мы имеем дело.

Я невольно улыбнулась.

— Вот теперь я тебя узнаю.

Он фыркнул и первым вышел из мастерской.

Я последовала за ним.

В лагере уже темнело. Зажигались огни, где-то возле казарм смеялись легионеры, из столовой доносился запах позднего ужина, а между зданиями гулял тёплый ветер.

Я посмотрела на знакомые улицы и вдруг почувствовала, насколько сильно люблю это место. Не идеальный лагерь. Не великий Рим из речей.
Просто дом.
Место, где я выросла, где научилась держать меч, где впервые поняла, что не обязана быть похожей на брата, где у меня появились люди, которым я могла доверять.

И оттого мысль о том, что кто-то пытается изменить чужие дороги, стала почти невыносимой.

Потому что за этими дорогами стояли настоящие люди.

Не фигуры на доске.

Не имена в пророчестве.

Люди, которые могли ошибаться, любить, завидовать, бояться, передумывать и принимать решения, о которых потом жалели.

Люди, которым принадлежала собственная жизнь.

Октавиан заметил, что несколько предметов были перемещены в другой архив, хотя официального распоряжения об этом не существовало. Я нашла несоответствие в датах. Он обнаружил, что одна из записей была сделана рукой человека, который умер несколько лет назад.

В какой-то момент я поняла, что мы работаем слишком слаженно.

Мне это не понравилось.
Хотя и одновременно понравилось.

— Ты понимаешь, что это подозрительно? — спросила я, не поднимая глаз от документов.

— Что именно?

— Что мы не спорим.

— Не волнуйся, я могу начать раз просишь.

Я улыбнулась против воли.
— Попробуй.

Он тут же нашёл ошибку в моём расчёте.
Я немедленно нашла ошибку в его.

Мы снова начали спорить.

Так продолжалось до тех пор, пока хранитель не попросил нас говорить тише, потому что уже поздно.

Когда Октавиан собрал документы, он заметил, что я машинально потёрла ладонью в области груди.

Боль пришла внезапно, как всегда.

Я уже привыкла скрывать её, но от него это почему-то не сработало.

Он ничего не спросил, просто молча забрал из моих рук половину папок.

— Я сама могу.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что ты сейчас держишь их одной рукой, не дай Юпитер уронишь ещё.

Я хотела возразить, но он уже направился к двери и я пошла следом. Через несколько шагов он вдруг остановился и протянул мне небольшой свёрток.
— Что это?

— Еда.

— Я не просила.

— Так ты и не должна просить о таком, дуреха.

Я развернула ткань.

Там оказался кусок хлеба и сыр.

— Ты принёс мне ужин?

— Ты уже второй день забываешь следить за питанием.

Я посмотрела на него.

— Ты что, следишь за мной?

— Нет. Ты просто ужасно предсказуема.

Я хотела съязвить, но вместо этого откусила хлеб. Он ничего не сказал. Только забрал у меня ещё одну папку. И именно это было гораздо убедительнее любых слов.

На следующий день исчез второй предмет.

Серебряная застёжка с изображением Фортуны.

Через сутки пропал фрагмент старого копья.

Потом ещё один предмет.

После этого я перестала верить в совпадения.

Вечером мы с Октавианом снова встретились в архиве.

На этот раз он пришёл с двумя кружками горячего напитка и положил одну рядом со мной.

Я посмотрела на неё с подозрением.

— Это что?

— То, что ты уже три часа называешь ужином.

— Я не просила.

— Я знаю.

Я всё-таки взяла кружку.

Напиток оказался сладким. Я сделала вид, что мне не понравилось. Октавиан это заметил, но ничего не сказал.

Мы сидели друг напротив друга среди старых документов, и впервые за несколько дней расследование перестало казаться исключительно моей проблемой.

— Ты слишком серьёзно всё воспринимаешь, — сказал он после долгого молчания.

— Это обвинение?

— Наблюдение.

— От человека, который может часами рассматривать пророчество и считать это развлечением?

— Я хотя бы не пытаюсь запомнить весь устав лагеря.

— Потому что тебе лень.

— Потому что я его знаю.

Я посмотрела на него поверх кружки.

— Ты ведь понимаешь, что если когда-нибудь нарушишь правило, я это запомню?

— Именно поэтому я стараюсь нарушать только те, о которых ты ещё не знаешь.

Я рассмеялась. Совсем тихо, почти неожиданно для самой себя. Октавиан тоже улыбнулся, но через секунду его лицо снова стало серьёзным.

— Ты боишься?

Я не ответила сразу. Наверное, поэтому я всё-таки сказала:

— Да.

Мне нечасто удавалось произнести это слово вслух. Я привыкла быть человеком, который знает ответ. Если я боялась, это означало, что кто-то другой должен был бояться ещё сильнее, потому что я должна была разобраться. Октавиан не стал говорить, что всё будет хорошо. Не сказал, что я справлюсь. Не начал перечислять причины, по которым мне нечего бояться. Вместо этого он отодвинул от меня стопку документов.

— Тогда сегодня хватит.

— Нет.

— Офелия.

Я подняла глаза.

Он смотрел спокойно, но в голосе не было привычной насмешки.

— Если ты сейчас продолжишь, завтра не заметишь то, что заметила бы сегодня.

Я хотела спорить.

Но вспомнила, сколько раз сама говорила другим людям, что усталость влияет на решения.

Поэтому просто закрыла папку. Он собрал остальные документы. Ничего больше не сказал. И мне почему-то стало легче.

Я попросила его рассказать, кто имел доступ к хранилищу.

Он перечислил несколько человек.

Я задала дополнительные вопросы.

Потом попросила открыть каталог.

Медальон действительно числился среди старых предметов. Рядом стояло несколько отметок, последняя из которых была сделана много лет назад.

„Сохранить.”

Никаких объяснений.

Я перечитала слово несколько раз, и именно в этот момент дверь открылась.

Октавиан вошёл без предупреждения, как делал практически всегда.

Мы были знакомы достаточно давно, чтобы он прекрасно понимал, что мне это не нравится, и достаточно давно, чтобы всё равно продолжать так делать.

Он остановился у двери, посмотрел сначала на меня, потом на раскрытый каталог и, наконец, на хранителя, который явно обрадовался появлению кого-то ещё.

— Что произошло?

— Пропал медальон, — ответила я.

— Ценный?

— Нет.

— Тогда почему ты смотришь на него так, будто собираешься объявить войну соседнему лагерю?

Я подняла взгляд.

— Потому что кто-то подделал журнал.

Его выражение изменилось почти незаметно.

Октавиан подошёл ближе и наклонился над столом. Он всегда становился серьёзнее, когда речь заходила о чём-то, что действительно его интересовало. Это было одной из причин, по которым я иногда не понимала, раздражает он меня или всё-таки нравится как собеседник.

Наверное, и то и другое.

— Покажи.

Я передала ему журнал.

Он изучил запись, провёл пальцем по краю страницы и спросил:

— Ты уверена?

Я чуть не обиделась.

— Ты спрашиваешь меня, уверена ли я в собственной памяти?

— Я спрашиваю, уверена ли ты, что это подделка.

— Да.

— Хорошо.

Он сказал это так спокойно, что меня снова начало раздражать.
— И всё?
— А что ты хочешь услышать?

— Например, что я права.

Он поднял глаза и едва заметно улыбнулся.
— Ты права.

— Это было так сложно?

— Для тебя, похоже, да.

Я закатила глаза и забрала журнал обратно.

Вот таким был Октавиан. Он умел вывести меня из себя почти ничего не делая. Иногда мне казалось, что он специально проверяет, сколько времени понадобится, чтобы я начала спорить.

Мы познакомились несколько лет назад, ещё до того, как я стала той самой девушкой, к которой приходят разбираться с правилами. Тогда я была младше и гораздо сильнее старалась доказать всем, что не уступаю брату. Октавиан как раз разбирался с какой-то старой записью в архиве и, к моему огромному раздражению, попросил меня помочь.

Я решила, что он проверяет меня.

Поэтому просидела с ним почти весь вечер, пока не нашла ошибку в документе.

На следующий день он принёс мне тот же свиток и положил на стол.

— Ты была права.

Я тогда ждала чего угодно, кроме этого.

Не похвалы. Не благодарности. Даже не извинений.

Простого признания оказалось достаточно, чтобы я потом ещё неделю вспоминала об этом. С тех пор мы время от времени пересекались.

Сначала из-за архивов, потом из-за пророчеств, потом просто потому, что каким-то образом оказывались в одном месте.

Он быстро понял, что мне не нравится, когда меня сравнивают с братом. Я поняла, что ему не нравится, когда люди считают его пророчества абсолютной истиной.

Мы никогда не обсуждали это прямо.

Зато однажды, когда кто-то сказал при нём, что у моего брата «голова работает лучше», Октавиан даже не посмотрел в мою сторону.

Он просто спросил у этого человека:
— Тогда почему именно Офелия нашла три ошибки в вашем приказе за прошлую неделю?

Я ничего не сказала.

Не поблагодарила.

Даже не посмотрела на него.

Но запомнила это лучше чем что либо.

Наверное, именно из таких мелочей и складывалось то странное доверие, которое между нами существовало.
Не из обещаний и не из громких признаний.

Но возвращаясь к нашему расследованию

— Что ещё ты знаешь? — спросил он.

Я рассказала всё.

Про медальон, журнал, поддельную подпись и странную пометку.

Октавиан долго молчал, а затем спросил, есть ли список других предметов, которые когда-либо находились в этом секторе.

Я показала ему каталог.

Мы просидели там почти час.

Сначала спорили.

Потом перестали спорить.

Затем начали сравнивать записи.

Через несколько минут поняла, что терпение заканчивается, а ещё через минуту уже перечисляла ему все его проступки за последний месяц, включая тот случай, когда он оставил форму в тренировочном зале и потом заявил, что её «кто-то украл», хотя форма обнаружилась в шкафу через два часа.

Когда я закончила, оба выглядели так, будто мечтали оказаться где-нибудь очень далеко.

И мне стало немного стыдно.

Не за решение.

Оно было правильным.

Мне было стыдно за то, что я получила от этого удовольствие.

Я иногда думала, что именно это и было моей настоящей слабостью. Не злость и даже не зависть, а желание быть правой. Мне нравилось ощущение, когда я находила ответ и могла положить его перед человеком так, чтобы спорить больше было не с чем. В такие моменты я чувствовала себя увереннее, чем обычно.

Наверное, потому что всю жизнь мне казалось, будто рядом со мной есть человек, с которым меня сравнивают.

Мой брат.

Мы находились в разных когортах и почти не общались. Он был сыном Тривии, я — дочерью Юстиции, и наши способности были настолько разными, что сравнивать нас вообще не имело смысла. Но людям это никогда не мешало.

Он умнее.
Он быстрее разбирается в сложном.
Он лучше чувствует магию.
Он замечает то, что другие пропускают.

Я слышала это слишком часто.

Особенно в детстве.

Однажды на занятии по римской истории наставник задал нам вопрос, на который я ответила первой. Я до сих пор помню, как обрадовалась, когда он произнёс моё имя. Мне было одиннадцать, и тогда казалось, что это какая-то огромная победа. Но после занятия один из старших легионеров, услышав об этом, только усмехнулся и сказал: «Ничего удивительного. У неё же брат умник, наверняка дома помог».

Он даже не знал, что я сделала всё сама.

Я тогда промолчала.

Через несколько месяцев брат получил похвалу за то, что заметил ошибку в старой записи. Кто-то сказал, что у него «редкая голова». Я стояла рядом и думала только о том, что тоже хочу, чтобы кто-нибудь однажды сказал это обо мне.

Никто не сказал.

Сначала меня это злило, потом раздражало, а потом превратилось в какое-то неприятное чувство, которое я научилась прятать даже от себя.

Зависть.

Мне было стыдно её испытывать, особенно потому, что я понимала: он ничего мне не сделал. Он не виноват в том, что люди сравнивают нас. Не виноват в том, что я сама однажды решила, будто должна ему что-то доказать.

Мы никогда особенно не ссорились. Не было между нами большой семейной трагедии, не было ненависти. Мы просто существовали рядом, иногда разговаривали, иногда пересекались на общих мероприятиях и прекрасно умели делать вид, будто нас всё устраивает.

Наверное, именно поэтому я отзывалась о нём нейтрально.

Слишком нейтрально.

Иногда мне хотелось, чтобы он хоть раз оказался неправ.

Мне не нравилась эта мысль.

Но она была честной.

После тренировки я уже собиралась вернуться в казармы, когда ко мне подошёл легионер из охраны и сообщил, что меня ищут в старом оружейном хранилище.

Я решила, что кто-то опять устроил глупость.

Оказалось, глупостью это назвать было нельзя.

Из закрытой секции старого склада пропал небольшой бронзовый медальон.

На первый взгляд — обычная старая вещь, которая не представляла особой ценности. Бронза потемнела, изображение почти стёрлось, цепочка была покрыта налётом. Если бы его нашли где-нибудь в грязи возле тренировочного поля, большинство людей просто прошло бы мимо.

Хранитель, однако, выглядел так, будто у него из-под носа вынесли легионное знамя.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросила я.

Он назвал дату.

Я открыла журнал и почти сразу нахмурилась.

— Здесь указано другое.

Мужчина посмотрел на страницу, затем на меня.

— Наверное, ошибка.

— Возможно, — согласилась я. — Только странно, что эта ошибка сопровождается вашей подписью.

Он замолчал.

Я наклонилась над журналом.

Подпись действительно была похожа на его, но не совсем. Хранитель всегда слегка наклонял последние буквы фамилии, а здесь они были написаны ровно. Кто-то либо очень хорошо копировал его почерк, либо специально рассчитывал на то, что никто не станет разглядывать подпись.

Я никогда не считала себя человеком, который любит правила. Наоборот, если бы мне пришлось выбирать между чтением устава и чем-нибудь действительно интересным, вроде тренировки или даже обычной прогулки по лагерю, я бы предпочла почти что угодно, кроме очередной страницы с перечислением обязанностей легионеров. Проблема заключалась в том, что я слишком хорошо его знала.

В какой-то момент это перестало быть осознанным выбором. Я просто запоминала всё, что читала. Названия разделов, исключения из правил, порядок подчинения когорт, обязанности центурионов, ограничения на выход за пределы лагеря, сроки дисциплинарных взысканий, условия освобождения от построений и даже те бесконечные подпункты, которые большинство легионеров предпочитало пропускать, потому что они были написаны так, будто автор специально хотел проверить читателя на прочность. Я могла открыть почти любую страницу и продолжить предложение, не глядя на текст.

Именно поэтому у меня была прекрасная репутация человека, который знает устав вдоль и поперёк, и немного менее прекрасная репутация человека, который знает, как этот устав обойти.

Я не нарушала правила. По крайней мере, формально - Я просто очень внимательно читала то, что в них написано.

Если в одном пункте говорилось, что легионер имеет право получить освобождение от определённого вида обязанностей по состоянию здоровья, а в другом не уточнялось, кто именно должен подтверждать необходимость такого освобождения, я находила человека, который мог это подтвердить. Если разрешалось отсутствовать в лагере при определённых обстоятельствах, я очень быстро находила обстоятельства, которые подходили под формулировку. Благодаря этому мои отпуска иногда получались подозрительно длинными, а некоторые центурионы предпочитали вообще не спрашивать, почему меня снова нет там, где я должна находиться.

При этом меня всё равно считали ответственной.

Наверное, потому что я действительно была такой, когда дело касалось других.

Ко мне приходили, когда два легионера не могли поделить оружие, когда кто-нибудь считал несправедливым назначенное наказание, когда возникал спор между когортами или когда старшие внезапно обнаруживали, что существует правило, о котором они сами забыли. Официального голоса у меня не было, но люди всё равно слушали меня, потому что я старалась не принимать решения только на основании того, кто громче кричит.

Это было единственное, что я действительно любила в своей репутации.

Я могла ошибаться. Могла злиться, завидовать, быть мелочной и неприятной, могла иногда принять сторону человека только потому, что он мне нравился больше, а потом ненавидеть себя за это. Но мне хотелось верить, что в тот момент, когда действительно необходимо решить что-то важное, я сумею отодвинуть собственные чувства в сторону.

Не всегда получалось.

Утром я как раз выясняла это на очередном примере.

Двое легионеров стояли передо мной посреди тренировочного поля и уже минут пять объясняли, почему один и тот же щит должен достаться каждому из них. Солнце отражалось от металлических деталей доспехов, воздух пах нагретой землёй и потом, а с соседней площадки доносился непрерывный стук деревянных мечей. Я выслушала обоих, задала несколько вопросов и довольно быстро выяснила, что виноваты они оба.

Один забрал щит после окончания тренировки, хотя его следовало вернуть в оружейную. Второй вместо того, чтобы сообщить об этом старшему, попытался отнять щит силой, потому что считал его своим.

— Щит возвращается в оружейную, — сказала я, глядя на них обоих. — А вечером вы вместе приведёте в порядок стойки для тренировочного оружия.

Один из них возмущённо спросил, почему наказание досталось ему, если второй начал первым.

Я спокойно объяснила, что нарушение другого человека не превращает его собственное нарушение в допустимое.

Он продолжал спорить.

Я тоже продолжала объяснять.

Глава 5 - Офелия

Иρᥙᥴ᧐ʙᥱρᥴ pinned «Глава 4 - Глория»

А где-то существовала Лидия. Другая девочка. Моя сестра. Гречанка.

Дочь другого воплощения той же богини.. Другая сторона моей семьи.

И от этой мысли мне стало одновременно страшно и странно спокойно. Я не знала, что буду делать.
Но теперь я хотя бы знала, что вопрос существует.

Когда Фабер ушёл, я ещё долго сидела среди старых ящиков, держа фотографию на коленях.

За стенами склада постепенно темнело, лагерь наполнялся вечерним шумом, где-то смеялись легионеры, звенели мечи, кто-то спорил из-за очереди к столовой. Всё было привычным, знакомым, почти уютным.

А моя жизнь вдруг стала немного больше.

И, наверное, впервые я не захотела ждать, пока удача сама решит, что делать дальше.

Я аккуратно убрала фотографию во внутренний карман куртки.

Лидия.

Я попробовала произнести имя про себя.
Оно всё ещё казалось чужим, но уже не настолько.

Потому что теперь я знала, что когда-то эта девочка держала меня за руку.

И где-то внутри меня, глубже всякой удачи и всякого здравого смысла, жила совершенно нелепая надежда, что, возможно, она тоже помнила.

Я сжала фотографию. В ответ, конечно, была тишина, я ненавидела эту тишину.
Мне хотелось найти отца и заставить его объяснить всё прямо сейчас, хотя я прекрасно понимала, что это невозможно.
Он был мёртв. И, как всегда бывает с мёртвыми, у них отвратительная привычка оставлять после себя вопросы, на которые уже некому отвечать. Я достала последнее письмо из конверта.

Оно было сложено несколько раз и заметно старше фотографий. Почерк был не отцовский.

Я развернула лист, внутри было всего несколько абзацев.

Первые строки говорили о том, что после смерти Шермана девочек нельзя оставлять вместе. Не потому, что они представляли опасность друг для друга, а потому, что опасность представляли те, кто мог узнать об их происхождении.

Я перечитала этот фрагмент дважды.

Дальше было написано, что одну девочку отправят на восток, к смертным родственникам, а другую постараются устроить в безопасном месте, где её смогут защитить.

Но самое последнее предложение заставило меня забыть обо всём остальном.

Лидия должна остаться с греческими. Глория — с римскими. Возможно, так они обе будут в безопасности.

Я уставилась на лист.

Греки.

Римляне.

Вот почему.

Вот почему фотографии исчезли.. Вот почему я никогда ничего не знала.
Нас разделили не потому, что отец не хотел, чтобы мы были вместе.

Нас разделили именно потому, что кто-то считал, будто так мы будем в большей безопасности. Я почувствовала, как злость медленно превращается в что-то другое.
В обиду..

Потому что взрослые снова решили за нас. Они даже не оставили возможности узнать друг друга. Я сжала письмо, потом заставила себя разжать пальцы, чтобы не порвать его.

— Ненавижу, когда взрослые думают, что знают лучше.

— В этом мы с тобой полностью согласны.

Я вздрогнула.

Фабер стоял в дверях.

Я быстро вытерла глаза рукавом.
— Ты давно там?

— Достаточно.

— Прекрасно.

Он вошёл, но не стал сразу задавать вопросы. Вместо этого сел рядом, и это почему-то оказалось именно тем, что мне было нужно.

Я протянула ему фотографию.

— У меня есть сестра.

Фабер взял снимок.

На его лице сначала появилось удивление, потом сосредоточенность.

— Лидия?

— Ты слышал это имя?

— Нет. Просто прочитал.

Я фыркнула.
— Очень смешно.

— Я не шучу.

Он внимательно изучал фотографию, а я смотрела на него, пытаясь понять, что он скажет.

— Она похожа на тебя.

— Не говори так.

— Почему?

Я отвернулась.

Фабер несколько секунд молчал. Потом спросил:
— Ты хочешь её найти?

Я посмотрела на фотографию.

Впервые за всё время мне стало страшно не от самой мысли о сестре, а от того, что будет, если я её действительно найду.
А если она меня не захочет?
Если она знает обо мне и ненавидит?
Если у неё другая семья?
Если для неё эти фотографии ничего не значат?

Я привыкла полагаться на удачу именно потому, что она никогда не требовала от меня подобных ответов. Удача могла вытащить меня из опасной ситуации, могла направить случайный камень под ногу врагу, могла заставить стрелу отклониться на несколько сантиметров.

Но удача не могла заставить человека полюбить тебя.

— Не знаю, — честно ответила я.

Фабер кивнул, будто именно этот ответ и ожидал.

— Тебе не нужно решать сегодня.

Я усмехнулась.
— Вы все так любите говорить, что мне не нужно ничего решать.

— Потому что ты обычно решаешь всё за первые три секунды.

— Зато быстро.

— Это не всегда достоинство.

— Для меня — вполне.

Он улыбнулся.

Я снова посмотрела на фотографию и вдруг заметила ещё кое-что.

В самом нижнем углу, почти скрытый под складкой бумаги, был маленький символ.
Снова колесо знак Фортуны.
Рядом стояла короткая надпись, сделанная тем же почерком, что и слова на обороте:

У Фортуны всегда две стороны.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Раньше я бы посмеялась над этим. Теперь мне казалось, что отец оставил эту фразу специально.
Будто он знал, что однажды я найду фотографию и пойму, что моя жизнь всегда была только одной стороной чего-то гораздо большего.
Я была римлянкой, безрассудной дочерью Фортуны.
Девочкой, которая привыкла считать, что удача всегда на её стороне.

Крышка застряла и я потянула сильнее.
Ничего не произошло.

Попробовала с другой стороны.

Дерево жалобно скрипнуло, а потом крышка неожиданно слетела с петель и ударилась о стену.

— Ой.

Изнутри выкатился маленький металлический предмет и остановился прямо возле моего ботинка.

Я подняла его.

Это оказалась старая застёжка с изображением колеса.

Знак моей матери - Фортуны. Я повертела её в пальцах, пытаясь понять, кому она принадлежала.

Потом заметила под ней конверт.
На нём было написано:

Шерман Харриет.
Я перестала улыбаться.
Это имя мне знакомо.

Настолько, что на несколько секунд мне показалось, будто я уже знаю, что находится внутри.

Но, конечно, это было глупо, я открыла конверт, внутри лежала фотография.

На ней был мой отец.

Он стоял перед старым домом, который я помнила только по детским обрывкам воспоминаний, и выглядел моложе, чем на последних фотографиях. Рядом с ним была женщина, которую я не узнала, а перед ними стояли две девочки.

Я сразу увидела себя.

Мне было примерно три года, может, четыре. Волосы растрёпаны, платье испачкано, на лице выражение такого возмущения, будто фотограф лично разрушил мою жизнь.

Я тихо рассмеялась.

Даже в четыре года я была собой.

Но рядом стояла другая девочка.

Рыжие волосы... Темно зелёные глаза.
И точно такое же упрямое выражение лица.

Я нахмурилась и что-то внутри неприятно дрогнуло. Я перевернула фотографию.

На обороте листа стояла дата.
Имена.
Лидия. Глория.

Я перечитала их несколько раз. Потом ещё раз.

Мир вокруг будто стал тише.

Слово «Лидия» не имело для меня никакого смысла.

По крайней мере, сначала, а затем смысл появился.

Я посмотрела на девочку - На себя - Снова на неё.

— Быть не может...

Слово получилось совсем тихим.

Я перевернула фотографию обратно, словно от этого могло измениться изображение.

Не изменилось.

Я достала остальные снимки.

На одном девочки сидели на ступеньках того же дома, и Лидия держала меня за руку. На другом мы обе стояли возле какого-то дерева, причём я явно плакала, а она, судя по выражению лица, была невероятно этим довольна. На третьем отец держал нас обеих на руках.

Я никогда не видела эти фотографии.

Никогда! И это меня напугало настолько что было ощущение что меня сейчас стошнит.

Потому что они существовали задолго до того, как я попала в Лагерь Юпитера.

До того, как узнала, что являюсь дочерью Фортуны.

До того, как вообще узнала, что мой отец не такой уж обычный человек.

Я села прямо на пол.

Пыль поднялась вокруг меня, но я даже не заметила.

У меня была сестра??

Эта мысль не укладывалась в голове. Я знала, что у полукровок бывает сложная семья. Знала, что боги редко бывают хорошими родителями, а смертные иногда вынуждены принимать решения, которые дети не понимают. Я слышала истории о братьях и сёстрах, которые никогда не встречались, о детях, которых отправляли в разные лагеря, о семьях, которые распадались из-за вещей, слишком больших и странных для обычных людей.

Но всё это всегда происходило с кем-то другим.
Не со мной.

Я всегда думала, что моя жизнь и так достаточно запутанная. Оказывается, она просто неполная.

Я снова посмотрела на фотографию.
Отец стоял между нами, одной рукой он держал меня за плечо, другой — Лидию.

Я перевернула фотографию и увидела ещё одну надпись, которую сначала приняла за дату..

Я замерла.

"Еᥴ᧘ᥙ ᧐нᥙ κ᧐ᴦдᥲ-нᥙδудь уᤋнᥲюᴛ дρуᴦ ᧐ дρуᴦᥱ, ᥰуᥴᴛь ᤋнᥲюᴛ ᥰρᥲʙду."

Я перечитала её и осторожно провела пальцем по буквам. Это был почерк отца, я узнала его. На секунду мне показалось, что я снова маленькая и стою рядом с ним, держась за край его куртки, пока он что-то объясняет мне своим спокойным голосом.

А потом воспоминание исчезло. Вместо него появилась злость. Если знали , что у меня есть сестра, почему никто ничего не сказал? Почему позволили мне расти, думая, что я одна?

Почему... Может Лидия тоже ничего не знала?

Не так, чтобы я строила какие-нибудь грандиозные планы или представляла нашу совместную жизнь, потому что мне было тринадцать, а ему, насколько я понимала, было достаточно забот, связанных с реальным миром. Просто рядом с ним мне хотелось выглядеть чуть менее глупой, чем обычно, что, конечно, практически никогда не получалось.

— Спасибо, — сказала я, поднимая перчатку.

— В следующий раз просто попроси кого-нибудь достать её.

— А если рядом никого не будет?

— Тогда подожди.

Я рассмеялась но кивнула.

Он снова улыбнулся, и я уже собиралась что-нибудь ответить, когда со стороны казарм раздался знакомый голос.

— Глория!

Я закрыла глаза.

Фабер. Ну онечно.

Джейсон едва заметно усмехнулся, а я спрятала перчатку за спину, будто это могло сделать ситуацию менее очевидной.
Фабер подошёл к нам через несколько секунд и первым делом посмотрел на ограду, потом на меня, потом на мою перчатку.

— Даже спрашивать не буду.

— Очень мудро.

— Я серьёзно, Глория.

Я хотела возразить, но Джейсон уже попрощался и направился в сторону тренировочного поля. Я проводила его взглядом немного дольше, чем собиралась, а потом заметила, что Фабер смотрит на меня.

— Что? Видишь? — сказала глядя на ограду. — Всё под контролем.

— Конечно.

Фабер стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня снизу вверх с тем выражением лица, которое означало: он уже успел представить все возможные способы, которыми я могла сегодня погибнуть, и ни один из них ему не понравился.
— Не начинай, — предупредила я.

— Я ещё ничего не сказал.

— Но определено собираешься.

— Собираюсь.

Я фыркнула и сунула перчатку в карман.
Правда чуть не споткнулась о собственную ногу, хотя идеально мягко приземлилась в рядом стоящий щит.
Фабер закрыл глаза.
— Вот.

— Что «вот»?

— Именно это.

Я поднялась со щита и отряхнула рукава.
— Я же цела.

— Ты только что споткнулась и рухнулась на щит.

— Зато красиво.

— Глория.

— Фабер.
Я передразнил а его улыбаясь.

Он посмотрел на меня так, будто собирался сказать что-то очень длинное и очень разумное, но потом передумал.

— Просто однажды твоя удача закончится.

Мне не понравилось, как это прозвучало.

Не потому, что я испугалась.

Скорее потому, что я не любила, когда он говорил о моей удаче так, будто это была какая-то вредная привычка, которую однажды придётся бросить.

— Не закончится.

— Откуда ты знаешь?

Я пожала плечами.

— Потому что это моя удача.

В этом для меня действительно была вся логика.

Я была дочерью Фортуны. Мне не требовалось каждый раз доказывать, что она существует. Я чувствовала её в самых обычных вещах: в том, что нужный человек оказывался рядом именно тогда, когда мне требовалась помощь; в том, что в последний момент находилась потерянная вещь; в том, что противник на тренировке вдруг оступался, хотя секунду назад стоял крепче камня.

Моя жизнь никогда не была идеально безопасной.

Она просто удивительно редко заканчивалась так плохо, как должна была.

— Когда-нибудь ты всё-таки вырастешь и начнёшь думать, — сказал Фабер.

— А когда-нибудь ты перестанешь думать за всех.

Он едва заметно улыбнулся.

— Не обещаю.

— Тогда и я не обещаю.

На этом мы разошлись, и я была совершенно уверена, что разговор закончен.

Через несколько часов я уже забыла о нём.

После завтрака меня отправили разбирать старый склад, где хранились вещи, которыми легион давно не пользовался. Я была почти уверена, что это наказание за что-то, хотя не могла вспомнить за что именно, и решила, что если уж мне придётся провести полдня среди пыльных ящиков, то хотя бы постараюсь найти там что-нибудь интересное.

Но мне повезло.

Разумеется.

Первый ящик оказался полон старых тренировочных ремней, второй — проржавевших деталей, третий — пустым. В четвёртом лежали две монеты, которые я совершенно случайно обнаружила под двойным дном.

Я подняла их на ладонь и усмехнулась.

— Спасибо.

Не знаю, кому именно я это сказала — Фортуне, удаче или просто самой жизни, — но привычка благодарить мир за подобные мелочи у меня давно появилась.

Работать мне было скучно, поэтому я решила открыть следующий ящик раньше времени.

Я всегда считала, что удача — это нечто вроде личного щита, только гораздо удобнее, потому что его не нужно таскать на руке и вообще не приходится помнить о его существовании. Если что-то должно было упасть мне на голову, оно обычно падало рядом. Если я забывала посмотреть под ноги, на пути каким-то образом оказывался достаточно мягкий участок земли. Если во время тренировок я делала что-нибудь совершенно безрассудное, а потом уже задним числом понимала, насколько это было глупо, нужная стрелка внезапно меняла направление, противник спотыкался, тренировочный меч застревал в стойке или происходило ещё что-нибудь настолько невероятное, что оставалось только пожать плечами и решить, будто Фортуна опять была на моей стороне.

Поэтому я не особенно верила в необходимость думать наперёд.

Это, конечно, сильно раздражало Фабера.

Он вообще относился к жизни так, словно каждое событие требовало предварительного расчёта, трёх запасных вариантов и ещё одного плана на случай, если запасные варианты тоже окажутся недостаточно хороши. Иногда мне казалось, что если Фаберу предложить яблоко, он сначала захочет узнать его сорт, проверить, не испорчено ли оно, а потом составит список возможных последствий его употребления. Я никогда не понимала, почему Фабер так любит говорить о здравом смысле.

По-моему - здравый смысл сильно переоценён. Если перед тобой стоит мост без перил, здравый смысл говорит: не ходи по краю. Если на тренировочном поле летит копьё, здравый смысл советует пригнуться и не пытаться поймать его. Если кто-то предлагает тебе открыть старую дверь с предупреждением «не открывать», здравый смысл вообще должен немедленно схватить тебя за шиворот и утащить в противоположную сторону.

Моя удача в таких ситуациях говорила совершенно другое.
Она мне говорила: рискуй

И, что самое неприятное для всех окружающих, обычно оказывалась права.

Тренировка закончилась не так давно, и я возвращалась к казармам, когда заметила, что на верхней части ограды застряла моя перчатка. Я совершенно не помнила, как она там оказалась. Вероятно, я бросила её после тренировки и попала гораздо лучше, чем рассчитывала, потому что другого объяснения у меня не было.

Перчатка находилась на высоте, до которой я могла достать, если встать на нижнюю перекладину ограды, собственно именно это я и сделала. Перекладина немного скрипнула под моим весом.
Я посмотрела вниз.. не так уж и высоко.

Если сейчас появится Фабер, он обязательно скажет, что существует совершенно нормальный способ снять перчатку, не взбираясь на ограду. Я была уверена, что этот способ действительно существовал, но почему-то не видела причин искать его.
Я вытянулась на носках, ухватилась за край и почти достала перчатку, когда кто-то сзади сказал:

— Глория.

Я обернулась и чуть не потеряла равновесие.
На дорожке стоял Джейсон.
У него было то самое выражение лица, которое появлялось у людей, что ещё не успели решить — смешное это или опасное.

— Привет, — сказала я, продолжая стоять на ограде.

Он посмотрел на мои ноги, потом на перчатку, затем снова на меня.

— Ты знаешь, что её можно проще снять?

— Конечно.

— Тогда почему ты стоишь на ограде?

Я задумалась.
— Потому что так быстрее.

Он посмотрел на меня так, словно пытался найти в этом ответе хоть какую-нибудь логику. Я улыбнулась. В этот момент перчатка сорвалась с перекладины и упала прямо мне под ноги. Я попыталась её поймать, зацепилась ботинком за край деревянной планки и уже приготовилась познакомиться с землёй поближе, когда Джейсон успел схватить меня за локоть.
Через секунду я снова стояла на земле

Я неловко посмотрела на Джейсона, а затем на перчатку у моих ног.

— Видишь? Всё хорошо.

— Именно это ты собиралась сказать, если бы упала?

— Наверное.

Он покачал головой, но улыбнулся, и я почему-то почувствовала, как внутри стало немного теплее. Мне нравился Джейсон..

Глава 4 - Глория

Иρᥙᥴ᧐ʙᥱρᥴ pinned «Глава 3 - Фабер»

Странно, насколько сильно один человек может изменить твоё настроение, даже почти ничего не делая.

Я снова принялся за работу, но сосредоточиться оказалось сложнее, чем раньше. Вместо расчётов в голову почему-то пришла Глория.

Я видел её утром на тренировочном поле. Она снова оказалась там, где происходило что-то опасное, и снова каким-то чудом вышла из ситуации без серьёзных последствий. Я несколько раз замечал за ней такую странную закономерность: она могла принять совершенно необдуманное решение, а потом обстоятельства каким-то образом складывались в её пользу.. хотя наверное раз она дочь Фортуны это очевидным?

Глория была младше меня, поэтому я считал совершенно естественным присматривать за ней время от времени. По крайней мере, именно так я объяснял самому себе то, почему постоянно замечал её среди десятков других легионеров.

Она была слишком доверчивой.
Слишком уверенной в своей удаче!

А удача, какой бы сильной она ни была, не могла заменить осторожность.

Я решил, что завтра поговорю с ней... Не буду читать лекции и тем более не стану вести себя так, будто знаю лучше всех. Просто напомню ей, что иногда лучше остановиться на несколько секунд и подумать, прежде чем бросаться навстречу неприятностям.

Мысль показалась мне разумной, поэтому я отложил её до следующего дня.

За окном тем временем становилось всё темнее.

Ещё час назад небо было чистым, но теперь над лагерем собирались тяжёлые тучи, закрывая первые звёзды. Вдалеке несколько раз вспыхнула молния, а спустя несколько секунд до кузницы донёсся низкий раскат грома.

Я снова посмотрел на механизм.

Мне показалось, что внутри корпуса что-то блеснуло.

Я наклонился ближе, пытаясь рассмотреть внутренние кольца, однако увидел только отражение огня.

Наверное, усталость.

Я закрыл корпус, убрал инструменты и впервые за весь день позволил себе признать, что Дакота был прав.

Продолжать работу сегодня не имело смысла. Тем более я действительно устал.

Я потушил большую часть горнов, оставив только один маленький источник огня в дальнем углу кузницы. Тёплый оранжевый свет лёг на стол, на металлические детали, на исписанные чертежи и на сам проект, который теперь казался совершенно обычным, почти что даже мирным.

Я запер кузницу и уже собирался уходить, когда почему-то обернулся.

Несколько секунд я смотрел на конструкцию в полумраке, пытаясь понять, что именно заставило меня задержаться.

Ничего.

Просто механизм. Обычный металл. Просто очередная моя работа.

Я тогда ещё не знал, насколько ошибался.

Мне казалось, что я строю устройство, которое однажды сможет решить проблему, над которой я работал последние несколько недель. Я не предполагал, что однажды сам окажусь перед выбором, который потребует уничтожить всё, что так долго создавал собственными руками.

И уж точно не мог представить, что причина будет связана не с неисправностью механизма, а с чем-то гораздо более древним и опасным, чему пока даже не было имени в моих мыслях.

Он стоял в дверях с двумя кружками в руках и таким выражением лица, будто ещё не решил, стоит ли сначала спросить, жив ли я, или начать смеяться над очередной попыткой превратить кузницу в место боевых испытаний.

— Это был не взрыв, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Дакота перевёл взгляд на почерневший участок стены, затем снова посмотрел на меня.

— Конечно. Тогда мне особенно интересно узнать, как выглядит настоящий взрыв.

Я не нашёл подходящего ответа, поэтому просто протянул руку за кружкой, которую он поставил на стол рядом со мной.

— Чай?

— Да. И прежде чем ты начнёшь возмущаться, ужин я тебе не принёс, потому что прекрасно знаю, что ты всё равно скажешь, будто не голоден.

Я хотел возразить, но понял, что он совершенно прав.

Дакота сел на край соседнего стола, как делал почти всегда, когда приходил ко мне. Я неоднократно говорил ему, что инструменты должны лежать именно там, где лежат, а рабочие поверхности не предназначены для сидения, но он каждый раз смотрел на меня с такой невинной улыбкой, что я давно перестал пытаться его переучить.

Некоторое время он просто наблюдал за мной прежде чем с любопытством наклонить голову.

— Что произошло? — наконец спросил он.

Я посмотрел на механизм, затем на свои расчёты и снова на механизм.
— Не знаю.


Наверное, Дакота понимал, что от меня нечасто услышишь подобное.
Я привык знать, что делать. Если младший легионер не понимал, как обращаться с оружием, я мог объяснить. Если ломался механизм, я находил причину. Если кому-то требовалась помощь, я старался её оказать. Возможно, именно поэтому слова «я не знаю» всегда казались мне неприятнее, чем должны были.

Дакота ничего не требовал от меня и не пытался заставить объяснить то, чего я сам не понимал. Он просто остался рядом, позволяя мне молча разбираться с собственными мыслями.

Именно за это я его и ценил.

Рядом с ним мне не приходилось постоянно быть собранным.

Я мог сидеть посреди кузницы, покрытый сажей, с уставшими глазами и испачканными руками, и Дакота никогда не смотрел на меня так, будто я обязан немедленно привести себя в порядок. Он просто садился рядом, приносил что-нибудь поесть или выпить и терпеливо ждал, пока я перестану делать вид, что способен работать бесконечно.

Наверное, поэтому даже несколько минут рядом с ним иногда значили для меня больше, чем долгий вечер в компании десятков людей.

— Ты опять провёл здесь весь день? — наконец произнёс он с мягким укором.

Я попытался возразить, что это не совсем правда, однако по его выражению понял, что подобная попытка не принесёт никакой пользы.

— Почти весь, — признался я.

Дакота покачал головой, но в его взгляде не было настоящего раздражения. Скорее привычная забота, которую я уже научился замечать даже тогда, когда он старался её скрыть за шутками.

— Ты не обязан закончить всё сегодня, Фабер.

Я посмотрел на него и хотел привычно сказать, что справляюсь, однако в этот раз слова почему-то не пришли.

Дакота поднялся, подошёл ближе и положил ладонь мне на плечо. Его прикосновение было тёплым после нескольких часов, проведённых рядом с раскалённым металлом, и от этого особенно приятным.

— Не мучай себя слишком долго, — тихо сказал он.

После этого он легко коснулся губами моего виска.

Поцелуй был коротким, почти невесомым, но я всё равно почувствовал, как напряжение, которое до этого весь день сидело где-то между плечами, постепенно ослабло. От Дакоты пахло чем-то сладким, виноградным, и я невольно подумал, что он, вероятно, опять слишком долго находился рядом с запасами Бахуса.

— Постараюсь, — ответил я уже спокойнее.

Он задержался ещё на несколько секунд, словно хотел убедиться, что я действительно собираюсь послушать его хотя бы в этот раз, после чего направился к выходу.

— Не буду мешать, до завтра.

Когда Дакота ушёл, дверь кузницы осталась приоткрытой, и вместе с прохладным вечерним воздухом внутрь проникли далёкие звуки лагеря. Я некоторое время смотрел в сторону коридора, хотя уже не мог его видеть, а затем снова перевёл внимание на свой проект.

В дальнем конце помещения стоял мой проект.

Я занимался им уже несколько недель и до сих пор не мог решить, нравится мне результат или нет. Изначально всё задумывалось гораздо проще, однако с каждой новой деталью конструкция становилась сложнее. Теперь передо мной находился высокий металлический каркас с центральным механизмом, напоминавшим одновременно маленькое механическое сердце и странную металлическую звезду. Несколько тонких колец соединялись между собой пластинами и проводящими жилами, а внешняя оболочка должна была защищать внутреннюю систему от перегрева и повреждений.

Я несколько раз пытался объяснить принцип его работы самому себе, но каждый раз натыкался на одну и ту же проблему: некоторые части конструкции действительно работали так, как я рассчитывал, тогда как другие словно обладали собственными правилами.

Если говорить откровенно, я не любил вещи, которые невозможно полностью понять.

На столе рядом лежал мой блокнот, исписанный расчётами, схемами и многочисленными исправлениями. Некоторые страницы пришлось буквально испещрить новыми формулами поверх старых, потому что первоначальные расчёты перестали иметь смысл после очередной модификации. На полях встречались короткие пометки, сделанные поздними вечерами, когда я уже настолько уставал, что не мог заставить себя писать аккуратно.

— 𐌿ρ᧐ʙᥱρᥙᴛь ᥴᴛᥲδᥙ᧘ᥙᤋᥲцᥙю.
— Иᤋⲙᥱнᥙᴛь ᥰ᧐᧘᧐жᥱнᥙᥱ ᴛρᥱᴛьᥱᴦ᧐ κ᧐᧘ьцᥲ.
— 𐋏ᥱ ᥰ᧐ʙᴛ᧐ρяᴛь ᥰρᥱдыдущую ᧐ɯᥙδκу.

А ниже, почти наискосок от остальных записей, красовалось кривое и раздражённое:

"ᥒᝪᝄᠻᜰ𐍟 ᝪᜨᝪ ẞᝪᝪᠪɰᠻ ᜣᝯᠪᝪᝨᝯᠻᝨ?"
(𐌿᧐чᥱⲙу ᧐н᧐ ʙ᧐᧐δщᥱ ρᥲδ᧐ᴛᥲᥱᴛ?)

Я усмехнулся, перечитывая последнюю строчку.

Хороший вопрос.

Я надел перчатки, проверил крепления и осторожно взялся за центральную часть механизма. Сегодня я собирался провести последнюю проверку. Если всё получится, проект наконец можно будет считать завершённым, и я хотя бы на некоторое время смогу перестать думать о нём каждую свободную минуту.

Я вставил тонкий металлический стержень в центральное соединение и медленно повернул фиксатор. Механизм ответил тихим щелчком, после чего внутри корпуса возник едва слышный гул. Я замер, прислушиваясь к нему, потому что звук был именно таким, каким и должен был быть.

На несколько секунд мне даже показалось, что всё получилось.

Затем по внутренней поверхности пробежала тонкая красноватая линия.

Я нахмурился и едва успел отдёрнуть руку, когда из корпуса вырвался ослепительный сноп искр. Вспышка ударила вверх, под потолком что-то громко треснуло, одна из ламп погасла, а на пол посыпалась мелкая пыль. Я инстинктивно прикрыл лицо предплечьем и дождался, пока неприятный звон в ушах немного стихнет.

Когда я наконец опустил руку, первым делом проверил себя, потом кузницу и только после этого проект.

К моему удивлению, конструкция почти не пострадала.

Это мне не понравилось больше всего.

Если бы механизм развалился, я бы хотя бы понимал, что произошло. Можно было бы найти сломанную деталь, определить причину и начать всё заново. Вместо этого внутри корпуса появилась тонкая чёрная полоса, которой ещё несколько минут назад точно не существовало.

Я осторожно коснулся её пальцем.
Металл оказался ледяным.
Настолько холодным, что я тут же убрал руку.. Это было невозможно.

В кузнице стоял такой жар, что через несколько минут работы становилось трудно дышать, а центральная часть механизма должна была нагреваться сильнее всего. Она не могла быть холоднее окружающего воздуха.

Я несколько секунд просто смотрел на неё, после чего взял блокнот и подробно записал всё, что произошло: время, последовательность действий, температуру, положение деталей и момент, когда появилась вспышка. Затем снова проверил расчёты.

Они сходились.
Я проверил их ещё раз, хотя результат остался прежним и вот тогда мне стало действительно не по себе.

Ошибку я мог исправить. Неизвестность — нет.

Я уже собирался разобрать центральный блок, когда дверь кузницы открылась.

— Я услышал взрыв.

Я поднял голову и увидел Дакоту.

Если кто-нибудь когда-нибудь спросит меня, чем я занимался последние несколько недель, ответ будет довольно простым: работал. В основном в кузнице, иногда в оружейной, а время от времени ещё и там, где какая-нибудь вещь, которую совершенно точно не должны были ломать, каким-то загадочным образом всё-таки оказывалась сломанной. В римском лагере такое случалось настолько часто, что я уже давно перестал удивляться. У нас существовало негласное правило: если предмет выглядит достаточно крепким, обязательно найдётся человек, который проверит обратное.

Мои дни начинались ещё до того, как солнце успевало полностью подняться над холмами. Пока большая часть лагеря только просыпалась, я уже успевал позавтракать, собрать инструменты и добраться до оружейной, где меня неизменно встречали последствия вчерашних тренировок. В тот день список оказался особенно внушительным: семь щитов требовали ремонта, у четырёх мечей были повреждены гарды, несколько ремней на броне разошлись по швам, а одно тренировочное копьё каким-то образом оказалось настолько глубоко засажено в деревянный манекен, что двое младших легионеров уже успели убедить себя в том, что проще оставить его там навсегда.

Я некоторое время молча рассматривал торчащее из манекена древко, после чего перевёл взгляд на двух виновников происходящего. Они стояли рядом с крайне невинными лицами, которые могли бы сработать, если бы я не видел их несколько раз на тренировках.

— Кто-нибудь из вас хотя бы пытался его вытащить? — спросил я, заранее подозревая ответ.

Один из них неуверенно кивнул и признался, что они пытались тянуть вдвоём, после чего я посмотрел на копьё ещё раз, взялся за древко и без особых усилий вытащил его из другой стороны манекена. Оба мальчишки уставились на меня с таким неподдельным удивлением, словно только что стали свидетелями какого-то великого чуда, хотя, если честно, ничего героического в этом не было.

— Иногда не стоит усложнять то, что и так достаточно простое, — сказал я им подмигнув, возвращая копьё на стойку.

Они послушно кивнули, и я решил не уточнять, почему сами не додумались до этого.

После оружейной пришлось заняться воротами. Один из внутренних механизмов снова начал заедать, из-за чего тяжёлые металлические створки двигались рывками и издавали такой неприятный скрежет, будто сам лагерь возражал против того, чтобы его закрывали на ночь. Проблема оказалась почти нелепой: одна небольшая деталь сместилась всего на несколько миллиметров, и этого оказалось достаточно, чтобы нарушить работу всей системы.

Иногда меня удивляло, насколько мало нужно, чтобы что-то перестало функционировать.

Я исправил крепление, очистил шестерни от песка и несколько раз проверил ворота, прежде чем оставить их в покое. После этого пришлось заменить расшатавшиеся крепления на тренировочных стойках, проверить запас металла в кузнице и помочь одному из легионеров разобраться с защитным механизмом на тренировочном поле. К обеду я уже чувствовал приятную тяжесть в плечах и понимал, что если продолжу в том же духе, то вечером буду способен заснуть прямо на верстаке.

И всё же я не жаловался. Мне невероятно нравилась такая работа - В ней существовала определённость, которой порой так не хватало в других вещах. Если ломался механизм, ты мог найти причину, разобрать его, заменить повреждённую деталь и собрать всё обратно. Металл никогда не притворялся, что с ним всё хорошо. Если на нём появлялась трещина, её можно было увидеть; если он перегревался, оставался характерный след; если деталь не подходила, она просто не вставала на своё место.

С людьми всё было гораздо сложнее.

Наверное, именно поэтому я проводил столько времени в кузнице.

После обеда я наконец оказался там, где мог спокойно заниматься собственным проектом. Кузница встретила меня привычным сухим жаром, запахом угля, масла и раскалённого железа, а приглушённое потрескивание горна почти сразу вытеснило из головы шум лагеря. Мне нравилось это место именно за его постоянство: здесь всё имело своё назначение, каждый инструмент лежал там, где должен лежать, а любой звук был знакомым и понятным.