Я попросила его рассказать, кто имел доступ к хранилищу.

Он перечислил несколько человек.

Я задала дополнительные вопросы.

Потом попросила открыть каталог.

Медальон действительно числился среди старых предметов. Рядом стояло несколько отметок, последняя из которых была сделана много лет назад.

„Сохранить.”

Никаких объяснений.

Я перечитала слово несколько раз, и именно в этот момент дверь открылась.

Октавиан вошёл без предупреждения, как делал практически всегда.

Мы были знакомы достаточно давно, чтобы он прекрасно понимал, что мне это не нравится, и достаточно давно, чтобы всё равно продолжать так делать.

Он остановился у двери, посмотрел сначала на меня, потом на раскрытый каталог и, наконец, на хранителя, который явно обрадовался появлению кого-то ещё.

— Что произошло?

— Пропал медальон, — ответила я.

— Ценный?

— Нет.

— Тогда почему ты смотришь на него так, будто собираешься объявить войну соседнему лагерю?

Я подняла взгляд.

— Потому что кто-то подделал журнал.

Его выражение изменилось почти незаметно.

Октавиан подошёл ближе и наклонился над столом. Он всегда становился серьёзнее, когда речь заходила о чём-то, что действительно его интересовало. Это было одной из причин, по которым я иногда не понимала, раздражает он меня или всё-таки нравится как собеседник.

Наверное, и то и другое.

— Покажи.

Я передала ему журнал.

Он изучил запись, провёл пальцем по краю страницы и спросил:

— Ты уверена?

Я чуть не обиделась.

— Ты спрашиваешь меня, уверена ли я в собственной памяти?

— Я спрашиваю, уверена ли ты, что это подделка.

— Да.

— Хорошо.

Он сказал это так спокойно, что меня снова начало раздражать.
— И всё?
— А что ты хочешь услышать?

— Например, что я права.

Он поднял глаза и едва заметно улыбнулся.
— Ты права.

— Это было так сложно?

— Для тебя, похоже, да.

Я закатила глаза и забрала журнал обратно.

Вот таким был Октавиан. Он умел вывести меня из себя почти ничего не делая. Иногда мне казалось, что он специально проверяет, сколько времени понадобится, чтобы я начала спорить.

Мы познакомились несколько лет назад, ещё до того, как я стала той самой девушкой, к которой приходят разбираться с правилами. Тогда я была младше и гораздо сильнее старалась доказать всем, что не уступаю брату. Октавиан как раз разбирался с какой-то старой записью в архиве и, к моему огромному раздражению, попросил меня помочь.

Я решила, что он проверяет меня.

Поэтому просидела с ним почти весь вечер, пока не нашла ошибку в документе.

На следующий день он принёс мне тот же свиток и положил на стол.

— Ты была права.

Я тогда ждала чего угодно, кроме этого.

Не похвалы. Не благодарности. Даже не извинений.

Простого признания оказалось достаточно, чтобы я потом ещё неделю вспоминала об этом. С тех пор мы время от времени пересекались.

Сначала из-за архивов, потом из-за пророчеств, потом просто потому, что каким-то образом оказывались в одном месте.

Он быстро понял, что мне не нравится, когда меня сравнивают с братом. Я поняла, что ему не нравится, когда люди считают его пророчества абсолютной истиной.

Мы никогда не обсуждали это прямо.

Зато однажды, когда кто-то сказал при нём, что у моего брата «голова работает лучше», Октавиан даже не посмотрел в мою сторону.

Он просто спросил у этого человека:
— Тогда почему именно Офелия нашла три ошибки в вашем приказе за прошлую неделю?

Я ничего не сказала.

Не поблагодарила.

Даже не посмотрела на него.

Но запомнила это лучше чем что либо.

Наверное, именно из таких мелочей и складывалось то странное доверие, которое между нами существовало.
Не из обещаний и не из громких признаний.

Но возвращаясь к нашему расследованию

— Что ещё ты знаешь? — спросил он.

Я рассказала всё.

Про медальон, журнал, поддельную подпись и странную пометку.

Октавиан долго молчал, а затем спросил, есть ли список других предметов, которые когда-либо находились в этом секторе.

Я показала ему каталог.

Мы просидели там почти час.

Сначала спорили.

Потом перестали спорить.

Затем начали сравнивать записи.